Наступил случай, когда нужно рискнуть самому.
После утреннего намаза Абдул Махмат привычно вытряхнул и сложил молитвенный коврик. Обращение к аллаху укрепило дух Мехмата, веру в полезность и праведность его поступков. Велел позвать помощника — управляющего всеми делами в мастерской. Сказал ему, что покидает город на три дня. Если кто спросит — уехал в кишлак проведать дочь, которая вышла замуж за сарбаза[6] и теперь ждет ребенка.
Разгладил перед зеркалом широкую, как лопата, почти совсем седую бороду, начинавшуюся от висков, оттенявшую смуглость лица. Надел поношенный халат, прошелся от стены до стены, чуть сутулясь и приволакивая левую ногу. Этот халат и походка делали его лет на десять старше, а к старикам больше почтения. Ничем не отличался бы Махмат от пожилого досточтимого ремесленника, если бы не глаза под кустистыми, без седины бровями. Властый, надменный взгляд выдавал его: не из простых. Но глаза не сменишь. Абдул Махмат приучил себя говорить с людьми тихим голосом, потупившись, не оскорбляя собеседника пристальным разглядыванием. С трудом давалось ему такое смирение…
Из дому вышел через дверь, ведущую в садик, а дальше — в глухой переулок и на аллею. Слава аллаху, никто из знакомых, любивших совать нос в чужие дела, не встретился на задворках.
Аллея была обсажена соснами, округлые, густые кроны которых давали приятную тень. Здесь, в городе, осень еще не чувствовалась, но загородные холмы, видимые отсюда, уже побурели, кое-где облысели, как горбы старых верблюдов. Под бледно-голубым, будто выцветшим, небом, на самом краю горизонта, темнели далекие вершины хребта. Там, в горах, мог уже выпасть новый снег.
С сосновой аллеи Махмат свернул в полузаброшенный квартал: до революции там жили одни бедняки, многие из которых переселились в новые дома, в квартиры бежавших богачей. По узенькой грязной улице, где не разойтись нагруженным ишакам, минуя развалившиеся дувалы и кучи мусора, Абдул Махмат, срезав большой угол, выбрался к широкой асфальтированной дороге. Тут было людно и шумно. Торопились пешеходы. Проносились моторикши с пассажирами в колясках, желтые такси, ярко разрисованные частные машины. Медленно проползли два бронетранспортера.
Там, где дорога шла на подъем, над шоссе тянулся дощатый забор, выкрашенный в зеленый цвет. Совсем недавно это был голый холм, открытый ветрам и солнцу: даже верблюжья колючка неохотно росла на сухой каменистой земле. Но обосновавшиеся здесь сарбазане шурави[7] изменили все: начали с палаточного городка, затем собрали здания из щитов и брусьев, построили каменные дома, принялись качать воду в лощине и даже посадили деревья. Про эти деревья в городе почему-то говорили особенно много. Никогда, мол, они не росли на холмах и не смогут расти. Но деревья, заботливо поливаемые каждый летний день, окрепли, зазеленели. И хотя Махмата раздражал даже вид гяуров, злила чужая военная форма, он не мог не отдать должное целеустремленности и своеобразной тактичности русских. Они ведь не расположились в городе, в тенистом парке, — они разместились, никого не стеснив, не заняв ни одного митра полезной, обрабатываемой земли. Вели себя очень сдержанно, ни во что не вмешиваясь, не демонстрируя свою силу. Сами обслуживали себя. Больше того, они помогали афганцам, вместе с жителями строили школы, больницы, восстанавливали мосты.
Но при всем том для Махмата пришельцы с севера были непримиримыми врагами, как и свои афганские партийцы. Серьезная опасность заключалась как раз в поведении, в доброжелательности русских. К ним присматривались, их старались попять.
А главное: при новой власти не было места ему, Абдулу Махмату. Жилище, работу Махмат, конечно имел, но для него этого ничтожно мало, он не хотел поступаться тем, чем располагал до революции. В этом была суть противоречий. А каким флагом, какими лозунгами их прикрывать — это дело второстепенное. На обложке карточки члена мусульманской организации «Иттихад» напечатано: «Борьба с неверными — наша цель! Если ты погибнешь в этой борьбе, то обязательно попадешь в рай». Расплывчато, но хорошо сказано. Под таким призывом можно объединить многих верующих.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Медленно, волоча ногу, приблизился Махмат к широким воротам, на решетчатых створках которых ярко выделялись большие красные звезды. Прохаживался часовой с автоматом. Богатырского, двухметрового роста военный с повязкой на рукаве смотрел в глубину двора, где виднелся длинный ряд автомашин. Оттуда к воротам шли трое. Это были женщины. Одна, статная, черноволосая, полная, в зеленом (военная форма?) платье, несла чемоданчик, сверкавший никелированными углами и застежками. Другая, худенькая, светловолосая и светлолицая (тоже в форменной одежде) вела, обняв за плечи, девочку лет десяти в пестром платьице, что-то говорила, склонившись к ней. Смуглая, длинноногая девочка была, несомненно, афганкой. Но как она попала сюда? И понимает по-русски? К тому же Махмату показалось, что она плачет.
Легковая с зеленым брезентом автомашина нагнала женщин. Молодой высокий офицер спрыгнул с подножки, оставив дверцу открытой. Светловолосая женщина поцеловала девочку. Другая, та, что с чемоданом, устроилась с девочкой на заднем сиденье. Офицер — рядом с водителем. Машина подкатила к распахнувшимся воротам. Дежурный с повязкой откозырял, пропуская ее. А та, светлая и худенькая, махала вслед рукой из глубины двора.
Абдул Махмат не мог понять, что бы все это значило. Он лишь подумал: неужели гяурам не хватает людей, зачем они берут в армию женщин? Или это жены больших начальников, приехавшие вместе с ними? Или, действительно, русские стремятся во всем уравнять женщин с мужчинами? Для чего? У тех и у других есть свои обязанности, свои заботы. Мужчина никогда не сможет рожать и кормить грудью детей, пусть это делает женщина, пусть не забывает: без мужчины она ничто, обездоленное существо, лишенное радостей жизни. И еще: женщине трудно пасти отары в горах, рука ее слаба для того, чтобы вонзать кинжал в сердце врага, — пусть это делают мужчины. Аллах всем определил предназначение, и нет необходимости противоречить мудрым установлениям всевышнего.
Но это — случайные наблюдения, случайные мысли… Вскоре внимание Махмата было поглощено кое-чем белее интересным и важным. Он отошел на километр от военного городка, когда из ворот появилась колонна грузовиков. Ровно гудя двигателями, строго соблюдая дистанцию, машины проследовали мимо него. Насчитал девять. Кузова пустые. Надо выяснить, куда направляются грузовики. Перестав волочить ногу, с трудом сохраняя степенность, он быстро зашагал к повороту дороги, где шоссе огибало высотку, загораживавшую обзор. Хоть и запыхался, но успел добраться до поворота, пока машины не скрылись из виду. Так и есть, они двигались к новому элеватору, сооруженному с помощью русских специалистов. Шли за зерном, и это подтверждало те сведения, которыми располагал Махмат.
Отдохнув несколько минут в реденькой тени полузасохшего дерева, Абдул принялся ловить попутную машину. Было самое удобное для этого время. С восходом солнца жители плодородной долины, протянувшейся на десятки километров, едут в город, везут продавать овец и коз, хурму и апельсины, всякую домашнюю снедь. Машины забиты до предела, особенно частные автобусы — хороший заработок для водителей. В кузовах, в салонах автобусов теснятся люди и животные. Гвалт, духота, дурманящие острые запахи. Мальчишки сидят на крышах, гроздьями висят на подножках. Это — утром. Зато из города дехкане разъезжаются без спешки, в разные часы, машины идут полупустые. И какой шофер не остановится, увидев седобородого мужчину, поднявшего руку?!
Автобус, подобравший Махмата, был разрисован в крупную клетку, наподобие шахматной доски. Автобусу положено быть красным. Не нарушая этого правила, хозяин размалевал кузов квадратами разных оттенков: розовыми, багровыми, просто красными, желто красными. Эту мозаику покрывал налет пыли, но все же вид у автобуса был необычный, привлекавший внимание.
