– Она глупа и постыдна.
– Согласен с тобой, но ты ее не переменишь. Самое важное – это знать, чего мы хотим. Ничего нет легче, как удалиться от света. Но, когда в нем вращаешься, надо соблюдать известные правила, сообразоваться с привычками, даже с предрассудками светских людей.
Роза вздохнула, однако не отвечала ничего. Целый день она была взволнована, отказалась ехать кататься с отцом и просидела, мечтая, в садике, окаймлявшем аллею Буа, до самого вечера. Когда же время подошло к пяти часам, молодая девушка вернулась в гостиную. Она взяла книгу, но не дочитала в ней и одной страницы: мечтательная задумчивость снова одолела ее в тишине. Вдруг отворилась дверь, и шаги лакея заставили Розу очнуться. Она выпрямилась и спросила:
– Что там такое?
– Господин Томье спрашивает, можно ли ему видеть вас, сударыня?
– Просите.
Она села спиной к свету, чтобы скрыть от посетителя перемену в своем лице. Между тем он уже входил, гибкий, улыбающийся, с проницательным и ясным взором. Роза протянула ему руку, он взял ее с почтительной грацией кончиками пальцев и поднес к губам. Это вышло изящно, без фамильярности и вполне корректно. Молодой человек сел против мадемуазель Превенкьер и сказал:
– Я пришел повидаться с вами и повидаться наедине, по совету госпожи де Ретиф. Без этого я приехал бы только в такие часы, когда мог рассчитывать наверно застать вашего батюшку. Но я полагаю, что он знает о моем сегодняшнем визите.
– Вероятно, я знаю, что он говорил о вас с госпожою де Ретиф.
– Неужели это по вашей просьбе господин Превенкьер имел с нашей приятельницей разговор, который она передала мне отчасти?
Томье говорил с огорченным видом, а его взгляд был полон упрека.
– Не знаю, на что вы намекаете, – осторожно отвечала Роза. – Потрудитесь объясниться.
Он озабоченно покачал головой.
– Это неудобно. Я надеялся, что вы облегчите мою задачу, а вы, кажется, и не думаете! Неужели я не ошибся в том, что вы составили обо мне очень нелестное мнение и что мне понадобится пустить в ход свое красноречие, чтобы оправдаться перед вами?
– Красноречие мне не нужно, но искренность – да.
– О, если вы только требуете откровенности, – весело подхватил Томье, – то я не теряю надежды. Для меня это легче всего, и сознайтесь, я был бы безумцем, если б пытался вас обмануть, тогда как вам ничего не значит уличить меня на каждом шагу. Но позвольте, однако, в чем я должен оправдаться?
– Разве вы не знаете? Неужели мне объяснять вам самой?
Жан опустил голову с усталым видом.
– Как, вечно одно и то же? Неужели я никогда не избавлюсь от этого гнета, не сброшу его со своих плеч? Судите, насколько мне трудно объясниться, по тому, насколько вам трудно меня допросить. Вдобавок все мои оправдания, какие я мог бы привести, ничтожны, потому что я оправдываюсь сам, кроме одного, но этого одного я не могу привести, если не буду уполномочен вами. Назвать вам эту причину моих действий было бы мне бесконечно приятно, и, поверьте, я сделал бы это от всего сердца, потому что чувства, руководящего мною в данном случае, ничто не в силах победить. Оно всевластно распоряжается людьми, и, когда овладевает нами, нам остается одно из двух: или обречь себя на страдания, или быть счастливыми. Между этими двумя крайностями я выбираю последнюю, не сомневайтесь в том!
Томье говорил свою речь с веселой улыбкой, и этот юмористический оттенок придал его сентиментальному излиянию современный и насмешливый характер, которым постоянно отличалось обращение молодого человека.
– Говоря короче, вы намекаете на то, что любите меня, – сказала без обиняков Роза Превенкьер.
– Я и не пытался скрывать от вас этого долее, – отвечал он, взволнованный больше, чем хотел показать.
– В таком случае, милостивый государь, так как сердце не может вместить двух привязанностей, как бы оно ни было обширно, вам надо выбрать что-нибудь одно. Я очень горда и не допущу, чтобы мужчина, который интересуется мною, оставался близким с другой женщиной. Чтобы сделать шаг, сделанный вами сегодня, и чтобы говорить мне то, что я слышала от вас, вы, по моим соображениям, должны были предварительно решиться на то или другое. Я желаю, чтобы вы подтвердили это вполне определенно.
Томье хотел отвечать, но она остановила его.
– Позвольте мне сказать еще одно, Раз я уже заговорила, будет лучше высказаться до конца. После того мне станет легче выслушать вас. Вам может показаться странным, что я затрагиваю такой деликатный предмет. Этому я привожу два извинения: во-первых, у меня нет больше матери, и мне не на кого рассчитывать, кроме себя; во-вторых, я уже не девочка, мне двадцать семь лет, и знакомые, не стесняясь, называют меня старой девой. То, что может быть недостатком в некоторых случаях, в данном случае является преимуществом. Старая дева может все сказать и все услышать. Вот почему я устраиваю сегодня сама свою судьбу и без стеснения обсуждаю с вами вопросы, которые представляют громадную важность для моей будущности.
Он почтительно поклонился:
– Я знал, что вы особа в высшей степени рассудительная, и, позвольте мне признаться, именно эта уверенность, что я могу видеть в вас подругу жизни с широкими взглядами, со здравым пониманием вещей, более всего соблазнила меня. Прелесть лица, прелесть внешности не трудно встретить в нашем кругу. Много раз сталкивался я с обворожительными молодыми девушками, из которых вышли бы жены, достойные любви. Но ясность ума, обширность кругозора, создающие женщин высшего порядка, вот чего не встретишь никогда в сочетании с физическими преимуществами. Я не удивлю вас, сказав, что вы пленили меня своей прелестной улыбкой и чудным взором. Но я хочу выставить на вид то, что вы проникли в мое сердце через мой ум и что я особенно ценю в вас ваши нравственные достоинства.
Говоря таким образом, Томье очень искусно касался самых чувствительных струн самолюбия Розы, превращая в преимущество для нее тот печальный опыт жизни, который она приобрела в труде и бедности. Сказать ей: «Вы мне нравитесь, потому что не похожи ни на одну из моих знакомых молодых девушек» – значило выказать любезность высшей марки. В немногих словах это значило объяснить, что он имеет в виду брак, заключаемый больше из благоразумия, чем по любви, Но утверждать, что в ней жениху нравилась ее рассудительность, было бы ловким приемом, который подавал Розе мысль, что Томье был одновременно и влюблен, и благоразумен. Единственный упрек, который можно было бы ему сделать в настоящем случае, касался его несколько излишнего резонерства.
Роза чувствовала, что Томье чуточку пересаливает в своей ловкости, но он говорил с такой кажущейся откровенностью, он сумел внести в свою защиту столько ласкающей, гордой грации, что она поддалась обаянию его чар и, даже сознавая, что увлечена больше, чем следует, искусным актером, молодая девушка не возмущалась против этого обольщения, до такой степени оно ей было приятно. Однако она объявила напрямик:
