Да почти ни в чем! Жаклина, правда, сделалась старше на пять лет. Однако эти пять лет только придали ее красоте, созревшей в атмосфере любви, бархатную мягкость, томность, грацию, которые делали эту женщину еще пленительнее. Было ли тут виновато пресыщение? Не избаловала ли она его чересчур, не слишком ли любила? Нет, Жану совсем не наскучила ее деликатная и предупредительная любовь. Но тогда какой же был у него повод изменить этой верной подруге, которая думала только о том, чтобы ему нравиться, и заботилась единственно о его счастье?
На лбу Томье появилась морщина. Что-то скажут о его поступке? Свет, которым он дорожил до того, что уважал его предрассудки и заблуждения, какую-то оценку этого несправедливого разрыва сделает свет? Он, терпевший связь, одобрит ли разлуку? Взглянут ли на это подобие развода, который должен положить конец неправильным, но всеми признанным отношениям, как на возврат к благоразумию или как на дань трусости? Вменят ли ему в вину фарисейство, руководившее всеми действиями Томье целую жизнь, то, что он покидает любовницу, чтобы взять симпатичную, умную и богатую жену? О, самое главное, богатую! Ироническая улыбка мелькнула по губам Жана. Когда он будет мужем Розы и зятем Превенкьера, имея в своем распоряжении все вывезенные из Африки миллионы, не считая тех, которые будут ежегодно извлекаться из недр земли, кто осмелится осуждать его? Что же касается тех, которые позволили бы себе непочтительные взгляды или улыбки, то он знал, как их образумить. Впрочем, кто станет презирать или избегать его, когда он примется задавать обеды, устраивать охоты и праздники? У кого найдется такая строгая совесть, чтобы сурово осудить любезного хозяина дома, который будет широко пользоваться своим богатством? Разве триумф человека почтенного и богатого не был заранее обеспечен у светских людей?
Томье ускорил шаг и осмотрелся вокруг с самоуверенным видом. Он убедился внутренне, что общее сочувствие будет стоять на страже его частных интересов. И, сильный той опорой, которую он рассчитывал найти у людей, дорожащих корректной выдержкой больше, чем благородством чувств, молодой человек заглушил в себе последние отголоски возмущенной совести. Он зашел на свою квартиру, переоделся и с твердой решимостью исполнить обещание, данное Розе, отправился на обед, который называл уже в душе «обедом разрыва».
Было восемь часов, когда Жан явился в аллею Вилье. Жаклина встретила его тревожной улыбкой. Она думала одну минуту, что он не придет. Томье пожал руку Леглизу, убедился, что госпожа де Ретиф находится тут, и сейчас почувствовал себя в приятном настроении. «Ватага» была в полном сборе, и Буасси с ледяною холодностью принимал комплименты, расточаемые ему Бернштейном и Тузаром по поводу романа, который он печатал в «Revue Blanche». Писатель как будто хотел сказать этим двум светским людям, что они безнадежно неспособны оценить его, а потому он не придает никакого значения их похвалам. Тонелэ рассказывал со множеством подробностей о том, как он снял двадцать клише с нового обозрения театра Скала. Никогда еще не выставлялось напоказ столько хорошеньких и так сильно обнаженных женщин. Эти фотографии, наверно, заставят сбежаться публику к витринам на Итальянском бульваре; это будет реклама и для театра, и для фотографа-любителя.
– Послушайте, старина, – сказал ему Рово, – вы дойдете до того с вашими фотографиями, что вас привлекут к ответу в исправительную полицию за оскорбление общественной благопристойности. Вы не имеете извинения даже в том, что это дает вам средства к жизни, потому что ваши любительские упражнения прямо разоряют вас.
– Кому вы это говорите? – воскликнула госпожа Тонелэ.
Кретьен с Тузаром переглянулись, точно спрашивая, не смеются ли над ними. Потом подрядчик сорвал сердце на Тонелэ, проворчав:
– Рово говорит правду: этот глупец кончит садизмом. Мы увидим, как он станет фабриковать прозрачные карты.
Произошло движение, двери распахнулись, гости прошли в столовую. Обед, по обыкновению, был сервирован роскошно, с обилием цветов и хрусталя. Главные принадлежности столового прибора соединялись вместе гирляндами, которые обвивали также и канделябры. Посредине стола ледяная глыба, окруженная цветами, освещалась в центре электрической лампочкой и отливала радугой, подобно колоссальному бриллианту. Госпожа Леглиз казалась озабоченной и отвечала неопределенными улыбками на неловкие объяснения Лермилье, который пустился толковать о начатом им портрете мадемуазель Превенкьер. Валентина, необыкновенно красивая, сидела с левой руки Этьена и с милым увлечением вторила Буасси и госпоже Варгас, заражавшей веселостью всех окружающих. Немного спустя Буасси заговорил о недавнем приключении красавицы госпожи де Сезарье, которая похитила баритона из театра Буфф и приводила в ужас купальщиков Территэ, выставляя напоказ свою любовь к торжествующему певцу. Госпожа де Рово объявила:
– Кажется, теперь только одни актеры умеют любить.
Мужчины, жившие лишь для наслаждений, громко восстали против этого, а Томье сказал своим насмешливым тоном:
– Только одни актеры действительно способны распалять воображение испорченной женщины. В самом деле, если актрисы увлекают пресыщенных мужчин, почему бы светским женщинам не увлекаться красивыми кавалерами в трико, с нарумяненным лицом, подведенными глазами и заученными жестами? Ведь тут нужно что? Пряность, которая возбуждает притупившийся вкус. Если женщины теряют голову от воркования опереточных певцов, так это потому, что мужчины их круга разучились им нравиться. Это не служит к славе мужчин, как не делает чести и женщинам. Вот еще одно из доказательств страшной деморализации, до которой дошел веселящийся свет, составляющий нашу стихию! И в приключении госпожи де Сезарье собственно мало смешного. Это один из симптомов печального положения дел, о котором лучше не думать много, потому что оно потребовало бы важных реформ в нашем существовании.
При этом выводе, высказанном с внезапной серьезностью, Жаклина побледнела и обратила тревожный взгляд на любимого человека. Но тот, из притворства или неосторожности, отвернулся в сторону, и она не могла встретиться с ним глазами. Молодая женщина вздохнула и задумалась.
– Черт побери, – сказал Буасси, – Томье ударился в едкую психологию и повторяет устарелые тирады Барьера в «Парижанах»! Но, мой милый друг, вы горячитесь по-пустому; вас просто заедает беспричинная тоска, не что иное, а это не ново. В прошлом году великая Сара опять сыграла нам Далилу. Та же самая история: «Ты поешь, каналья, а долматский лебедь умирает!», Будьте покойны, баритон госпожи де Сезарье не окажется таким романтическим: он не умрет от любви, Он вернется в Париж, блестящий, в голосе и с великолепными драгоценностями… А все его маленькие подружки станут им любоваться, с восхищением повторяя: «Он был любовником графини!»
