Читаем без скачивания Записные книжки - Сомерсет Моэм

Мобиаг окружен двойным рифовым барьером; мы направились к оконечности одного из них, чтобы, пользуясь попутным ветром, пройти между грядами, обогнуть остров и добраться до якорной стоянки. Проплыв вдоль всей внешней гряды, сменили галс и вскоре оказались в нескольких ярдах от внутреннего рифового барьера, затем круто изменили курс — кеч почти развернулся — и против ветра пошли к внешней гряде. Ветер крепчал, мы подняли все паруса. При смене галса они трепетали и громко хлопали. Этот маневр мы проделали раз пять или шесть, постепенно приближаясь к острову. Порванный в клочья кливер шумно бился о мачту. Мы промокли насквозь. В конце концов кеч двинулся к проливу между Мобиагом и небольшим островком, там и находилась наша стоянка. Ветер дул навстречу приливу, поднимая большую волну. Мне стало страшно. Кеч швыряло с боку на бок, но он всякий раз рывком выпрямлялся. Огромный вал воды с разбегу налетел на нас и, разбившись о борт, окатил всю палубу; следующий уж точно нас накроет, подумал я, кеч не успеет выровняться, но почти с человеческим проворством судно уклонилось от водяной громады и победно понеслось дальше. Тут нас прикрыл от ветра островок, и кеч бодро дошел до стоянки.

Мы сели в шлюпку и направились к берегу. Там, в лощине, среди кокосовых пальм, почти на самом берегу маленькой бухточки, стоял дом С. У двери лежал кошачий скелетик. Промокшие до нитки, мы с наслаждением переоделись в сухое и напились чаю. Потом пошли бродить по острову. Хижины островитян живописно и уютно примостились среди кокосовых пальм. Поднявшийся ночью неистовый ветер свистел и завывал в их кронах, шум стоял такой, что я не мог спать. На следующий день матросы все утро собирали на берегу камни и грузили их в шлюпку, чтобы придать ей остойчивость. Днем они ушли в деревню и вернулись только ночью. Зайдя к нам в дом, Том Оби сообщил, что сильно штормит, и С. решил подождать еще день. Ветер гнул и крутил пальмы, из морской дали налетел шквал, пролившийся на остров мелким дождем. По небу мчались тучи. Мы сели играть в карты. Несмотря на непогоду, туземцы вышли на катерах в море и к вечеру возвратились с тушами четырех дюгоней. Все островитяне собрались наблюдать за разделкой добычи, и каждому досталось по огромному куску красного мяса. По вкусу оно напоминает бифштекс, только не такой мягкий, как говяжий.

Школьный учитель. Лет ему от пятидесяти до шестидесяти; это высокий, худощавый мужчина с изборожденным морщинами лицом; на голове густая грива седых волос, усы тоже седые, на подбородке седая щетина недельной давности. Зубы щербатые, тусклые. Речь невнятная, отчасти из-за недостающих зубов, отчасти из-за пышных усов, так что слушать его нелегко. Одет в рубаху цвета хаки и обтрепанные темные в крапинку брюки, на ногах старые теннисные туфли, на голове бесформенная фетровая шляпа. Вид у него очень неряшливый и зачуханный. Пятнадцать лет он живет на Мобиаге в ветхом одноэтажном домишке, что стоит на самом берегу среди кокосовых пальм. Домишко дощатый, с рифленой железной крышей. Плетеные стулья шатаются. На стенах висят фотографии и красочные рекламные объявления. На небольшой полке все его книги — популярные романы в дешевых изданиях и несколько журналов. В жилах его жены есть примесь туземной крови. Это смуглая сутулая высохшая женщина с седыми курчавыми волосами. Ходит в рваной белой юбке и не очень свежей белой кофте. Когда я зашел к ним в дом, там на полу сидело человек двенадцать девушек-туземок, миловидных и шустрых; их обучали шитью.

Миссионер. Очень худой человек с гривой седых волос и синими глазами. Одет обычно в серые брюки и майку, а желая принарядиться, надевает поверх майки белый пасторский воротник, черную манишку и белый сюртук. В его библиотеке дешевые романы соседствуют с богословскими трудами. У него есть кеч, на котором он плавает с одного острова на другой, поскольку его приход составляют жители восьми островов. Дома бывает очень мало. У жены короткие вьющиеся волосы, и если б она не носила очков и приоделась, то была бы вполне хорошенькой. Готовит она скверно и хозяйство ведет спустя рукава. Незнакомых людей стесняется.

Возле веранды растут казуарины, сквозь них видно море и остров вдалеке. После заката солнца над морем долго еще пылало кроваво-красное небо, на его фоне темнели силуэты казуарин, кружевные, изящные, призрачные. Пейзаж напоминал японскую гравюру. Вдруг порыв ветра качнул деревья, и на небе появилась и тут же пропала белая звездочка.

Казуарины походили на ту пелену, что закрывает раскинувшийся перед глазами пейзаж, когда, дав волю воображению, наслаждаешься приятными мечтами.

На следующее утро мы направились на остров Деливеранс. С. хотел зайти туда, чтобы доставить припасы. По сравнению с предыдущим днем ветер несколько стих. Небо было затянуто тяжелыми темными, почти недвижными тучами, а ниже, как бы на их фоне, все еще неслись легкие обрывки облаков. Ярко сияло солнце. Босиком, в одной рубашке и парусиновых брюках, я сидел на палубе и читал. Какое-то время дул попутный ветер, и С. поднял грот и фок, казавшиеся крыльями огромной бабочки. Остров Деливеранс не сильно возвышается над водою, и сначала на горизонте появилось неясное пятно, затем показались верхушки деревьев. В поисках укромной стоянки пришлось обойти весь остров. В опоясывающей его гряде рифов не было прохода, и мы стали на якорь в миле или еще дальше от берега. Море было неспокойное, мы больше часа шли на веслах до мелководья. И все это время приходилось консервной банкой вычерпывать из шлюпки воду.

Вернувшись на судно, мы забросили крепкую леску, наживив на нее кусок дюгоня в качестве приманки для акул, и вскоре вода вокруг лески забурлила. Мы принялись тянуть леску. С. принес револьвер, и мы подтащили акулу поближе к поверхности возле борта. С. выстрелил, в воде расплылось кровавое пятно. Акула, однако, продолжала отчаянно биться, и С. выпустил в нее еще шесть пуль. Затем ее опутали веревкой, вокруг головы и за спинным плавником ближе к хвосту, и стали воротом вытаскивать из воды. Тушу подняли над бортом, и она рухнула на палубу. Акула была еще жива и судорожно била хвостом. Утан взял топорик и со всей силы несколько раз ударил ее по голове, затем длинным ножом рассек живот. В желудке акулы оказались кости черепахи. Мы вырезали огромную печень, затем нацепили кусок акульего мяса на крючок и бросили наживку за борт. Через считанные минуты на крюке билась вторая акула. За короткое время мы поймали трех гигантских акул, от четырнадцати до восемнадцати футов длиною. Вся палуба была жутко измазана рыбьим жиром и кровью. На рассвете следующего дня мы сбросили туши за борт и двинулись к острову Мерауке. С. решил вытопить из акульей печени жир, чтобы пропитать мачты и рангоуты, поэтому день-деньской на очаге двое матросов варили ломти печени в жестянке из-под керосина. Вонь стояла несусветная.

Между островами Деливеранс и Мерауке есть мели, так что напрямик плыть было невозможно, пришлось пятьдесят миль идти точно на юг. Дул боковой ветер, кеч жутко качало, он то и дело валился на борт чуть ли не по самый планширь и потом рывком выпрямлялся. Так продолжалось часами. Затем вода под нами помутнела, значит, мы подошли к мелям. Каждые четверть часа замеряли глубину, поглядывая, не видно ли поблизости бурунов. Волнение немного улеглось, и качало уже меньше. Земли нигде не было и в помине, не встретилось ни единого судна. В этой водной пустыне наш кеч казался совсем крохотным. День стал клониться к вечеру, и замеры показали, что под килем у нас глубина в восемь морских саженей; стало быть, мели мы прошли, и кеч взял курс на север. Дул попутный ветер, море успокаивалось; до чего же приятно было плыть без изнурительной качки. Дважды мы заметили на поверхности воды черепах, они грелись на солнышке. Бриз стихал. На горизонте громоздились тяжелые белые облака, но они стояли неподвижно, словно нарисованные. Солнце село, и небо постепенно померкло. Спустилась ночь, и одна за другой вспыхнули звезды. После ужина мы уселись на палубе покурить. Воздух был сладок и душист. Неспешно пробиваясь сквозь облака, взошла луна. Восхитительно было плыть в этой волшебной ночи. Я спал урывками и всякий раз, просыпаясь, испытывал блаженное чувство. Около двух часов ночи С. приказал убрать грот, и мы пошли под одним фоком.

На рассвете я снова проснулся. На палубе было свежо, но не холодно. Земли не виднелось нигде. Поднимавшееся солнце приятно пригревало. Каково наслаждение было сидеть ясным утром на палубе и курить! Час или два спустя мы заметили сушу. Берег был плоский и низкий. Мы шли прямо на него, и вот уже проступили очертания поросшего лесом острова, а в бинокль можно было различить маленькие рыбацкие деревушки. Мы двинулись вдоль берега, ища устье реки Мерауке. Где оно, мы не знали и потому чувствовали себя как первооткрыватели прежних лет; замеряли глубину и по очертаниям берега пытались понять, где находимся. Было известно, что в устье реки стоит маяк, его-то мы и высматривали. Так, со всеми предосторожностями, плыли несколько часов и наконец увидели на поверхности водоросли, вода стала заметно более мутной: значит, сказал С, где-то поблизости река. Пройдя еще немного, мы различили в береговой линии едва приметный прогал, а затем и тонкую белую вертикальную полоску, вроде флагштока, — это и был маяк. Поодаль увидели буй и двинулись к нему. Уже начался прилив, и, несмотря на слабый ветер, кеч шел ходко. Перед нами открылось устье, и на приливной волне мы лихо полетели вверх по реке.