причислив его к лику святых, ежедневно молилась на его могиле, а государь еще более твердо и неуклонно продолжал поддерживать Протопопова и его деяния.
Донесения охранного отделения о состоянии умов в стране становились все более и более тревожными, определенно указывая на приближение революции. Ничто уже не могло остановить фатального хода событий. В души людей вселилось чувство безнадежности, и у всех опустились руки.
При таких условиях революция, конечно, была неминуема.
* * *
В двадцатых числах февраля в Ставку начали поступать донесения из Петрограда о волнениях из-за недостатка хлеба и о циркулирующих в связи с этим среди населения зловредных слухах. 25 февраля начались волнения и забастовки на заводах, а 26-го были получены тревожные сведения о массовом выступлении рабочих, к которым присоединились большие толпы населения. При этом из донесений о ходе беспорядков было видно, что полиция и жандармерия с трудом с ними справляются и что потребуется прибегнуть к содействию войск.
Это последнее известие нас в Ставке крайне встревожило. Нам было известно, что в Петрограде нет ни одной прочной кадровой воинской части и что гарнизон его состоит из одного казачьего второочередного полка и из запасных батальонов гвардейских полков, причем укомплектованы они запасными нижними чинами старших сроков службы под командованием весьма немногочисленных офицеров запаса, а потому не могут считаться надежными частями. И действительно, вскоре пришло донесение, что при попытке употребить запасные батальоны они взбунтовались и перешли на сторону демонстрантов.
Из поступивших в ночь на 27 февраля сбивчивых, но крайне тревожных донесений явствовало, что революционная толпа с присоединившимися к ней запасными батальонами смяла полицию и жандармерию, завладела большей частью столицы и осаждает здание Главного адмиралтейства, где укрылся главнокомандующий войсками Петрограда генерал С.С. Хабалов с несколькими ротами из военных училищ. Правительство же и все правительственные органы перестали действовать, а некоторые члены правительства разыскиваются толпой в целях их ареста. Одним словом, стало ясно, что в столице началась революционная анархия.
27 февраля я был приглашен на завтрак к царскому столу. С глубокой тревогой в душе пошел я на этот завтрак, который должен был стать последним завтраком императора Николая II с приглашенными к его столу гостями.
Зайдя по дороге в управление генерал-квартирмейстера, я узнал, что рано утром от председателя Государственной думы Родзянко была получена срочная телеграмма, в которой он, излагая критическое положение в столице, умолял государя согласиться на образование правительства из пользующихся общественным доверием лиц, считая это единственным выходом из положения для спасения страны.
Телеграмму отнес лично государю тяжелобольной генерал Алексеев, у которого была высокая температура. Но государь своего согласия не дал, и это был последний акт его правления, которым он положил конец своей династии и монархии в России…
Завтрак проходил в обычном порядке, но в полном молчании и в скрываемом всеми тревожном настроении. Государь, по правую руку которого сидел генерал Н.И. Иванов, был бледнее обыкновенного и ни с кем не разговаривал. После завтрака он сейчас же ушел к себе в кабинет в сопровождении генерала Иванова. «Серкля» не было.
Когда я спускался по лестнице, меня догнал дворцовый комендант генерал Воейков, который, как обычно, выглядел самоуверенно и самодовольно. Тут же на лестнице он задал мне вопрос: «Можем ли мы гарантировать безопасность царской семьи в Ливадии?» Дело в том, что в связи с событиями в Петрограде, по совету Воейкова, возникло намерение перевезти императорскую семью из Царского Села в Крым, если состояние заболевших корью царских детей это позволит. Ливадийский дворец находился на самом берегу Черного моря, и вопрос Воейкова относился к безопасности от неприятельского обстрела со стороны моря.
Я ему ответил, что за безопасность от врага внешнего мы ручаемся, но за безопасность от врага внутреннего – нет. На это Воейков небрежно махнул рукой и сказал: «Пустяки – с этим мы справимся».
Вернувшись к себе в управление, я застал в кабинете сильно взволнованных Н.А. Базили и С.Н. Ладыженского, которые, зная, что морское управление соединено прямым проводом с Главным адмиралтейством, где находился главнокомандующий войсками Петрограда генерал Хабалов, пришли узнать о положении дел. Вскоре появился у нас, после разговора с государем, и генерал Иванов с целью связаться с генералом Хабаловым.
От генерала Иванова мы узнали, что государь повелел ему с Георгиевским батальоном охраны Ставки немедленно отправиться в Петроград и, присоединив к себе по пути части Царскосельского гарнизона, восстановить в столице порядок. Мы буквально пришли в ужас от такого непонимания размеров происходящей катастрофы: послать этого ветхого старца с горстью солдат, хотя бы и георгиевских кавалеров, против десятков тысяч вооруженных и доведенных до исступления революционеров было сущим безумием. Это было равносильно попытке потушить извержение вулкана стаканом воды.
Наши общие старания убедить генерала Иванова в том, что при создавшемся в Петрограде положении необходима для водворения порядка по меньшей мере целая боевая дивизия с артиллерией и что с одним или даже несколькими батальонами его миссия неминуемо кончится катастрофой, не имели успеха. Он отмалчивался. Видно было, что он уверен, вспоминая свою роль усмирителя солдатских бунтов в Сибири после войны с Японией, что и на этот раз ему удастся стяжать себе в глазах государя славу спасителя Отечества.
Переговорить с генералом Хабаловым Иванову так и не удалось, ибо связь оказалась прерванной, да и само командование генерала Хабалова было уже в это время ликвидировано.
Дальнейшее известно: выехав в тот же вечер из Ставки с Георгиевским батальоном, он был остановлен в Царском Селе перешедшим на сторону революции Царскосельским гарнизоном, а Георгиевский батальон разоружен.
* * *
Опасаясь за свою семью, император Николай II 28 февраля выехал из Ставки в Царское Село. Многие ставят ему в вину, что в такой критический момент жизни государства в нем взяли верх чувства любящего семьянина над чувством монаршего долга, которое требовало от него оставаться в Ставке для личного руководства борьбой с революцией, тем более что он оставлял Верховное командование в руках тяжело больного, морально подавленного генерала Алексеева. Кроме того, отправляясь в Царское Село, государь сам подвергался опасности захвата революционерами.
Но нельзя закрывать глаза на то, что, если бы революционеры захватили в Царском Селе всю царскую семью с царицей и наследником и обратили бы их в своих заложников, государь, оставаясь в Ставке, неминуемо также покорился бы их требованиям, как если бы фактически сам был у них в плену.
К тому же, учитывая ненормальное положение, сложившееся в Верховном командовании, где все было в руках начальника штаба, можно с уверенностью сказать, что, останься
