Читаем без скачивания В двух километрах от Счастья - Илья Зверев

— Мало у нас заботы о матерях-одиночках, товарищ корреспондент, — сказала она, заметив на столе мой блокнот с редакционным бланком.

И быстро объяснила все. Несмотря на три заявления в постройком и два письма в Москву, ей не дают отдельной комнаты. Из-за отсутствия отдельной комнаты она не может иметь личное счастье. Уже два раза у нее намечалось личное счастье, но из-за отсутствия отдельной комнаты все сорвалось. Годы ее уходят, и неизвестно, когда еще будет случай. Так и живут они с Варей, одна — такая, другая — другая, и обеим плохо…

Я вдруг заметил удивительную особенность комнаты, где жили Алина и Варя. Она была словно границей разделена на две совершенно несхожие части. Оно было просто невероятным, это разделение. Покажите такое в кино, и я бы возмутился «лобовым» решением художника.

С одной стороны была пышная постель с горкой подушек — от огромной, артельной, до крошечной, на которой ничего, кроме уха, не поместится. Алое плюшевое покрывало. Тюлевый подзор. Вдоль стены дорожка, на которой вышиты целующиеся голубки, и надпись, словно бы адресованная в пространство: всем, всем, всем, как радиопередача: «Шути любя, но не люби шутя». Имелся также художественно выполненный гобелен фабричной немецкой работы с изображением толстомордых молодцов в тирольских шляпах, стреляющих уток.

На Вариной половине стояла кровать, застеленная казенным байковым одеялом, тумбочка с серебряным «Спутником» и стопкой потрепанных книг, фанерный чемодан, Мишин велосипед — и все. К стене двумя кнопками была приколота цветная фотография, вырезанная из старого «Огонька», — девушка-сварщица на башне высотного дома, а под ней Москва — дома, река, мост…

Пока я разговаривал с Алиной, Варя успела пробежать глазами длинные бумажные полотнища, исписанные крупным почерком. Потом она вздохнула.

Поколебавшись мгновение, протянула мне оба письма:

— Ну, скажите, ну как ему ответить, тому Василю, чтобы не поранить?

«За что ты, Варюня, наказываешь меня так жестоко? Ведь я за тебя душу не жалею. Я одно хочу: жить ради тебя с Мишей, который будет мне лучше, чем сын. Ну что ты уперлась! Сама не живешь как следует, и человека не хочешь осчастливить».

Дальше без всякого перехода шли удивительные деловые подробности: как идет сварка трубопровода высокого давления, почему не удается выдержать срок на котле. Потом опять:

«Соскучился по тебе до невозможности. Разреши хоть приехать посмотреть на тебя издали. Я до тебя стремлюсь, как голубь в высь. Может, тебе мои письма неинтересно читать после писем твоего Анатолия. Но ты должна меня понять. Если б ты вращалась с хорошими, умными женщинами, они тебе объяснили бы, что такая любовь, как моя к тебе, не часто бывает. Хочешь, я напишу твоему Анатолию и все объясню. Не может того быть, чтобы он любил тебя сильнее».

Он и не знал, что писать Анатолию не было нужды. Приехал Анатолий со службы. Варя слишком поздно получила телеграмму, что Толя приезжает. Соседка Алина принесла ее прямо на площадку, так что времени переодеваться уже не было, и Варя в «спецуре» побежала на разъезд, еле поспела к поезду. Она кинулась Толику на шею и, ей-богу, плакала. Все утро они провели дома, а потом он пошел в военно-учетный стол сдавать документы. И по дороге добрые души ему дали информацию: дескать, ходил тут к Варе один, до сих пор письма пишет.

Ну, страшная была сцена, просто вспомнить невозможно. Толик обзывал ее по-всякому и кричал — никогда в жизни никто на нее не смел так кричать. И Варя сперва растерялась, обнимала его, говорила:

— Что ты, Толик? Ты ж меня знаешь? Как же ты мне не веришь, Толик?

А он ее ударил.

И тогда вдруг она стала спокойной-спокойной и сказала скучным голосом:

— Уходи, чтобы я тебя больше не видела.

Он забрал чемодан и ушел.

На другой день пришел мириться. Уже вроде человеческий пошел разговор, а он вдруг сказал:

— Я тебя простил, но помни…

— Не надо мне твоего прощения. Ни черта ты не понял. Уходи!

Пять дней он жил у приятеля, ждал, что прибежит, позовет. Потом завербовался на дальнюю стройку, в город Инту, Коми АССР, где платят северные. Она смотрела по карте: далеко!

Писать он ей не пишет. Только деньги переводит раз в месяц. Но уже два человека — Костя с металломонтажа и Гринюк с автобазы — говорили, что Толик им регулярно шлет письма и все расспрашивает: как там Варя? Может, она вышла замуж? Может, гуляет с кем? Пусть пишут всю правду ради старой дружбы.

— А я часто думаю: вот бы Толик приехал, — сказала Варя грустно. — Или туда бы к себе позвал.

— Но похоже, что все от вас зависит…

Она посмотрела на меня синими спокойными глазами:

— А я не хочу ни четверть счастья, ни полсчастья. Неужели ж не понятно?

1962

БЕЗ ПРЕДРАССУДКОВ!

Это письмо привлекательно тем, что оно совершенно искренне. Судите сами:

«Уважаемая редакция.

Прочитал я в вашей газете 3 августа рассказ И. Зверева про сварщицу Варю. И знаете что: не вызвала у меня к себе симпатии главная героиня, нет, не вызвала! Посмотрел бы я на тов. Зверева, если бы ему досталась такая жена, как Варя! Он бы волком взвыл через пару лет. Что его в ней пленило? Приятная внешность, веселый нрав, жадность к работе? Все хорошо в меру, особенно последнее. Если мужчине эта черта необходима, то женщина должна помнить, что основная ее обязанность все-таки в семье, где она должна находиться все время. На стройке Варю найдут кем заменить.

Когда я читал эту статью, мне казалось, что автор списывал черты характера Вари с моей жены. Ну прямо копия. Однажды прихожу домой с вечерней смены ночью, дома нет даже разогретого чая. Жена спит. На столе остатки ужина. И она, и дети ужинали поздновато. „В чем дело?“ — „Я недавно пришла, очень устала. Работа была интересная!“ (Ушла она к 9 часам утра). Поверите ли, в этот момент очень руки чешутся. А как трудно с деньгами! Оба мы зарабатываем сравнительно неплохо. Живем на одном месте уже 12 лет. Не пьем и не курим. Но за это время мы почти ничего не смогли приобрести из вещей, а питаемся очень посредственно. И все из-за безалаберного расходования денег. Несмотря на то что жену ценят на работе, у нас совершенно нет друзей, как нет их, наверно, и у Вари. Не любят люди таких, и правильно делают.

А в том, что распалась семья Вари, никто не виноват, кроме ее самой. Не важно, что она была верна Анатолию. Она дала людям повод подумать о себе плохое. А с мнением окружающих нужно считаться. Скажу про себя, что я простил бы жене любую измену (я на этот счет без предрассудков), если бы все было тихо. Но если бы поведение жены дало кому-нибудь повод сказать мне: „Твоя жена путается с…“, то, будь это даже неверно, я бы сказал: „Знаешь, милая, наши дороги разошлись“. И не стоит Анатолию жалеть, что он ушел от такой жены. И для ее ребенка слово „семья“ уже не будет священным. Вся история записана с ее слов, а кто же про себя будет рассказывать плохое? Но остальные люди говорят другое? А все общество очень редко ошибается. Нет, тов. Зверев, поменьше бы таких „характеров“. Поменьше бы детей без отцов. Незачем воспевать развал семьи! Наоборот, Вам, как писателю, нужно бороться за крепкие, дружные, действительно советские семьи».

Уважая просьбу автора письма, я не упоминаю ни его имени, ни фамилии и даже не называю город, где он живет.

Но письмо, переданное мне редакцией, представляет несомненный общественный интерес. И одно бьющее в глаза его свойство заставляет задуматься.

Бывает, что за всякими «лабухами», «чувихами» и прочим стиляжьим словарем и реквизитом прячутся добрые сердца, готовые на любовь и взлет. В этом письме все наоборот. За благородными, весьма возвышенными словами о «дружной, действительно советской семье», об общественном мнении, о детях, о свободе от предрассудков прячутся мещанский микромир, неблагородство, дремучий эгоизм.

Да он и не прячется даже. Автор письма (назовем его Эн), повторяю, искренен. Он просто взял ходовые термины, так сказать, полыми, начинил их удобным для себя содержанием и живет в полном довольстве собой и недовольстве своим обедом и женой.

Письмо Эн не так просто. Он касается действительности, острых и наболевших проблем. Но толкует их по-своему и, как правило, себе на пользу. Жизнь работающей женщины очень сложна (особенно при нынешних еще очень тяжелых бытовых и жилищных неустройствах). Сколько их пробегает по улицам мимо нас, милых усталых женщин с рулоном чертежей в одной руке и тяжеленной авоськой в другой. Трудно с детьми, трудно с хозяйством… Очень многое не сделано из того, что мы должны были, просто обязаны сделать для наших женщин. Но Эн ведь говорит не об этом. Эн просто обижается, что жена плохо его обслуживает, и потому он требовательно стучит кулаком по столу.

Эн всячески подчеркивает, что он человек современный. Он не ратует за то, чтобы жена носила паранджу и ежевечерне с песнями мыла ему ноги. Он просто хочет, чтобы она безраздельно посвятила себя семье (главным образом ему самому). С жадностью работать ей не положено (это необходимо только мужчине). Ей же положено с жадностью и страстью мыть посуду, варить обед, ходить по магазинам, пламенно стремиться к разумной экономии при покупках и мечтать в тиши о приобретении вещей. Вот таким путем…