class="p1">– Можешь убедиться сам… увидеть всё собственными глазами. Вот адрес, – Он берет ручку, рывком выдирает из блокнота лист, что-то записывает, затем протягивает мне листок. Но я не двигаюсь. Неотрывно смотрю на отца, будто не в состоянии не то что пошевелиться, но даже взгляд отвести. – Тебе же эта дрянь что-то жалостливое там напела. Ты ведь отцу у нас, оказывается, на слово не веришь. Так вот возьми завтра и съезди с Василием, лучше с утра, чтоб уж наверняка застать.
***
Ехать я никуда не хотел. Однако – сам не знаю, почему – после завтрака прошу Василия отвезти меня по адресу, который дал отец. Будто отцовского рассказа мне было мало. Впрочем, почему не знаю? Уж лучше добить окончательно, чем агонизировать и цепляться за мысль: а вдруг все не так?
Долго тупил над адресом, никак не мог сообразить, где это. Хорошо, что Василий знает город и его округу, потому что мать забралась к черту на рога. В самое захолустье. Практически деревня в городской черте.
Василий поначалу о чем-то треплется, думая, наверное, что раз вчера с ним общались по-дружески, то так теперь будет всегда. Но я угрюмо молчу и на его болтовню отвечать просто нет сил. Смотрю на себя в зеркало заднего вида – такой физиономией только детей пугать. Глаза после бессонной ночи воспаленные, но выражение лица как у ассасина.
Василий, поймав мой взгляд, сразу замолкает и больше уже не заговаривает почти до самого конца пути. Да и там только роняет:
– Вроде здесь.
Я молчу. Какое-то время сижу в машине, словно, чтобы выйти, нужно морально настроиться. На самом деле – нет. Мне просто противно. Потому что я примерно знаю, что увижу. Да и пейзаж вокруг не оставляет иллюзий. В марте почти везде слякоть, но в этом медвежьем углу – настоящая клоака. Грязь по колено, вонь, мусорная свалка прямо здесь же, среди домов. Да и сами дома – деревянные почерневшие коробки.
Возле дороги собака выгрызает какую-то заскорузлую кость. Я все-таки выхожу под ее вялый лай. Иду к дому, такой же страшной деревяшке в два этажа, от которой за километр несет затхлостью и нищетой.
До отвращения не хочется заходить в темное вонючее нутро этой хибары. Аж тошнота накатывает. Прикасаться к ручке двери тоже противно, она зачем-то обмотана грязной тряпкой. И я берусь за нее через рукав куртки.
– Герман Александрович, – окликает меня Василий из машины. – Может, мне с вами пойти?
Я, не отвечая, захожу один в эту нору, и в нос бьет омерзительный запах мочи, перегара, плесени и чего-то химозного. Я задерживаю дыхание, потом поднимаю воротник водолазки, но даже через шерстяную ткань просачивается эта вонь.
В записке отца написано: квартира № 2. Звоню и, наверное, хочу, чтобы мне никто не открыл. Однако стою жду, звоню еще раз и еще. Пока не раздаются шаркающие шаги. Щелкает замок, дверь отворяется. Какой-то мужик под полтинник окидывает меня стеклянным взглядом. Не спрашивает, кто я, зачем явился, а просто кивает куда-то вглубь, типа, велкам. И уходит, оставляя дверь распахнутой.
Несколько секунд я стою на месте, пытаясь побороть прилив брезгливости. Как будто зайти мне придется в чумную палату. В конце концов превозмогаю себя и переступаю порог. Иду до упора, на свет, по темному захламленному коридору, что-то хрустит под ногами, обо что-то ударяюсь, что-то роняю. Но свет в конце – это, оказывается, кухня. И лучше б мне ее не видеть.
Возвращаюсь обратно, вглядываясь по сторонам. Глаза уже привыкли к темноте, и я различаю очертания дверей. Их три. Толкаю одну наобум и – бинго. Нахожу мать. Она сидит на диване полураздетая, босая, лохматая. И пытается растолкать какого-то мужика, который спит на этом же диване. Мать оборачивается на звук, видит меня. Сморгнув, трясет головой. Потом поднимается и делает пару нетвердых шагов в мою сторону. Взгляд ее мутный, без проблеска интеллекта, но меня каким-то чудом она все же узнает.
– Ты… Герман, ты, что ли? Санек, вставай, с сыном моим познакомлю…
Держится она сейчас совсем не так, как возле школы. Впрочем, там она была трезвой, а тут или пьяная, или еще под чем… в этом я не особо разбираюсь.
Она выдергивает из кучи хламья грязный халат и пытается накинуть на себя, но никак не может попасть в рукав. В конце концов бросает его на пол.
– Что стоишь, Герман? Проходи. Посмотри, как мать твоя живет. Впроголодь. Не то что вы там… в хоромах, да с прислугой. Что, не нравится? А вот так простые люди живут, вам-то, буржуям, не понять. Чего не проходишь-то? Брезгуешь? Боишься свой дорогой костюмчик замарать?
Мужик на диване ворочается, приподнимает осоловелую физиономию и тут же бессильно роняет обратно.
– Санек, вставай, говорю. На сына моего хоть посмотри.
Но мужик больше ни на что не реагирует.
– Так понимаю, это твое лечение? – киваю на загаженный стол. На нем какие-то банки, бутылки, окурки прямо в тарелках, таких же грязных, как всё вокруг.
Она берет один бычок и, щелкая зажигалкой, прикуривает. Ухмыляясь, говорит:
– Что, сынок, денег стало жалко? Да для вас это копейки, не жмоться. Но отец твой и за копейку удавится. Ааа… я поняла. Ты рассказал все своему отцу, и он велел тебе поехать и забрать, а? Угадала? Так вот, сынуля, ничего я тебе не отдам. Нету тех денег больше. Всё. Тю-тю, – она сипло смеется. Потом добавляет зло: – И отцу своему передай: чхать я на него хотела. Никто его тут не боится. А еще скажи ему…
Я разворачиваюсь и ухожу. И ощущение, что эта грязь и вонь прилипла к одежде, въелась в кожу, пропитала волосы.
Василий стоит у подъезда.
– А я уже переживаю, где вы… местечко тут… не дай бог, конечно… вообще район наркоманский. Вы тут к кому?
– Ни к кому, – выдавливаю из себя с трудом. Шерстяной ворот водолазки кажется стальными тисками, сдавившими горло. – Едем домой.
39. Лена
Утром встаю с превеликим трудом, потому что до середины ночи читала «Небо после бури». Глотала главу за главой, обещая себе, что это последняя, но никак не могла остановиться. И теперь пожалуйста – голова тяжелая, а глаза будто песком засыпаны.
Однако в груди тлеет неясное, но сладостное и трепетное ощущение. Это и радость, и предвкушение чего-то очень хорошего, желанного, головокружительного.
