взгляды и в конце концов не выдержал.
– Ну извини, Герман, я немного погорячился, – произнес он.
– Да нормально всё, – пожал я плечами.
– Да как же нормально? На тебя же смотреть страшно… прямо лица на тебе нет. – Отец вздохнул. – Не стоило мне, конечно, на тебя всё это вываливать. И за то, что назвал идиотом, тоже прости. Не сдержался…
– Это ты извини, что я тебе ничего не сказал. Я действительно думал, что она больна, а ты откажешься оплачивать ее лечение.
– Да ничего удивительного. Если уж я в свое время купился на ее заверения и россказни… В смысле, не мальчик ведь, всякое уже повидал, а тоже думал… да что уж теперь...
– Что с ней будет?
– А что с такими бывает? У них у всех один конец. Пойми, Герман, это только ее выбор. И за него ответственность только на ней. Она ведь не от безысходности, не с горя там какого-то опустилась. Ей всегда нравилась веселая жизнь. Когда мы еще… ну, скажем так, встречались время от времени, она уже хорошо выпивала. То ей надо было расслабиться, то было грустно, то еще что. Поначалу мне было, в общем-то, все равно. Это потом я запрещал ей пить… ну, пока она тебя носила и после…
– Вообще-то я имел в виду, что ты с ней собираешься делать?
– Ну… – отец замялся. – Сначала хотел опять её вышвырнуть из города, да. Но пока что ей сказано к тебе больше не приближаться. Главное, чтоб ты все это не принимал так близко…
– Да нормально всё со мной, – повторил я.
– А давай устроим себе выходные. Съездим вместе куда-нибудь дня на два-три? Например, в Байкальск на горнолыжку? Покатаемся? Тебе же раньше нравилось.
– Давай, – согласился я. На горнолыжке мне никогда не нравилось, но с отцом помириться был рад. Пусть хотя бы с ним не буду чувствовать себя виноватым.
– Тогда завтра с утра выезжаем, – воодушевился отец. – Сейчас позвоню Дмитрию, пусть нам зарезервирует домик.
А после ужина я помчался к Лене. Даже если бы отец не придумал эту поездку, все равно поехал бы к ней, и так себе места не находил.
***
Василий заезжает прямо во двор. Хорошо хоть он вопросов лишних не задавал. Потому что я всю дорогу терзался, переживал, всякая ерунда в голову лезла.
Ее окна светятся – значит, дома. Хотя где ей еще быть?
Выхожу из машины и чувствую, как где-то у горла колотится сердце, не давая нормально вдохнуть. Стучусь к ней нетерпеливо, и эти секунды, пока она (а вдруг не она? Вдруг ее бабушка? Хоть бы нет!) идет к двери, растягиваются до бесконечности. Она… слава богу, она. Я смотрю на нее и еще больше задыхаюсь. От страха за нее, от нежности – она такая хрупкая, маленькая, бледная, глаза припухшие, заплаканные. Видеть ее такой несчастной физически больно. Настолько больно, что все слова застревают комом в горле.
Но вот она выходит в подъезд, и меня наконец прорывает. Я столько всего хочу ей сказать, но не хватает воздуха. Лена стоит напротив меня, совсем близко, так, что я ощущаю жар ее кожи, чувствую, как вздымается грудь, хоть она и кутается в кофту, слышу ее дыхание. Ее глаза блестят в полутьме. А я просто захлебываюсь этими внезапными чувствами. Не выдерживаю. Срываюсь, будто в пропасть. Целую ее губы жадно, словно изголодался, и никак остановиться не могу. Она не отталкивает, а потом начинает отвечать… робко так, но у меня окончательно вышибает землю из-под ног.
Вдруг что-то сбоку громко хлопает. Лена вздрагивает, пытается отпрянуть, и я нехотя разрываю поцелуй. Откидываюсь спиной к стене, рядом с Леной. Нахожу ее руку, легонько сжимаю. Переплетаемся пальцами. Так и стоим, плечом к плечу, тяжело дыша и с трудом соображая. Я, во всяком случае, точно.
Пытаюсь понять, что за шум был, но перед глазами всё плывет, и мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать зрение. Вижу в дверях, ведущих во двор, чей-то силуэт. Опять же не сразу понимаю, кто это. А это, оказывается, Чернышов. Замер и таращится на нас.
– Чего надо? – вскипаю я. Какого черта он тут встал столбом? Помешал нам. – Иди куда шёл.
Он мямлит что-то себе под нос и быстро проскакивает мимо, на лестницу. Вскоре его шаги стихают, на втором этаже хлопает дверь и становится тихо. Но мы с Леной еще полминуты стоим неподвижно, выравнивая дыхание и успокаиваясь.
Потом я замечаю, что она дрожит, и притягиваю ее к себе, обнимаю, грею, вдыхая запах ее волос. Они щекочут нос и пахнут шампунем.
– Тебе холодно?
– Нет, – отвечает тихо Лена, но продолжает дрожать. – Петька нас видел…
– И пусть. Ты не обижаешься на меня? – спрашиваю полушепотом в макушку и чувствую, как Лена качает головой. – Я не хотел тебя обижать. Это были просто эмоции. На самом деле я так не думаю. Сам не понимаю, почему так сказал…
– А ты на меня не обижаешься? Ну, что влезла со своими советами…
У меня вырывается смешок.
– Нет. На тебя невозможно обижаться. И прости, что испортил наше первое свидание.
– Ну что ж, первый блин комом, – слышу, что она тоже улыбается.
– Попробуем еще раз?
– А ты этого хочешь?
– Я бы не звал, если бы… Очень хочу.
– Ну давай попробуем, – соглашается она.
Ручка ее двери дергается, и Лена стремительно вырывается из моих рук. Отскакивает на шаг, и в тот же миг в подъезд выглядывает ее бабушка. Мы с Леной замираем, словно пойманные врасплох за чем-то неприличным. А Ленина бабушка, между тем, разглядывает меня с нескрываемым любопытством.
– Здрасьте, – здороваюсь с ней я.
– Здравствуй, здравствуй, – отвечает бабушка. – Вот, значит, ты какой… Герман, если не ошибаюсь?
– Бабушка! – подает голос Лена. Ей явно неловко.
– Да я ничего. Просто спать уже пора.
– Я сейчас. Пять минут еще…
Бабушка скрывается, и я снова притягиваю к себе Лену.
– Жаль, я завтра утром уезжаю с отцом. Уже пообещал ему…
– Далеко? – спрашивает Лена. – Надолго?
– Да нет, на пару дней в Байкальск. Там горнолыжка, Гора Соболиная… отцу нравится. Покатаемся и обратно, – говорю я, а у самого такое чувство, будто и впрямь уезжаю
