Когда твоя мама с маленьким Павликом в больнице лежала. Ты клялся мне, помнишь? Стащил у бабушки спички и ладонь себе жег? Что ты тогда говорил, помнишь? Что всегда будешь рядом! Всегда будешь защищать… Пусть это только детская клятва, но ты был для нас с бабушкой родным… семьей нашей… Она до сих пор спрашивает, почему Петя не заходит. А я ничего не могу сказать, мне стыдно. Господи, да зачем я вообще с тобой разговариваю?! Ты просто трус и подонок.
– А Горр, значит, не подонок?
– Горр меня тогда увел… спас, когда ты сидел и молчал. Пусти меня! – Я вырываюсь из его рук, но Петька не отпускает.
– Ну да, спас, как же. А ничего, что он всё это и затеял? Он всех подговорил… Он придумал тебя рассорить и со мной, и с Сонькой Шумиловой. Чтобы ты осталась совсем одна… Сонька тебе не рассказывала? Ямпольский ей такого наплел! А девки наши подтвердили. Вот спроси ее, спроси… Только всё это придумал Горр, Ямпольский только сделал, как он сказал. И капитана он тоже мне предложил не просто так. А чтобы я с тобой перестал общаться.
– Ну ты не сильно, смотрю, колебался.
– Да я тогда даже не въехал, что к чему! Ты вот винишь меня… нет, я виноват, конечно. Но за всем этим стоит Горр! Он всё так устроил, типа ничего такого, а потом уже… Горр всех использует. И меня использовал, и тебя тоже. Он просто играет тобой.
– Хватит! Дай пройти!
– Лен, это правда… Постой, сейчас покажу, сама убедишься…
Петька достает из кармана телефон, суетливо что-то ищет, потом протягивает мне.
– На вот, читай… это чат нашего класса. Вот видишь Михайловская пишет…
Я бегло просматриваю сообщение.
««Да, Герман, ты реально чертов гений! Как же у тебя голова работает! Я в восторге! Когда ты вчера сказал, что придумаешь Третьяковой наказание, я даже не ожидала, что ты захочешь провернуть всё руками Черного. А ведь действительно, просто размотать эту овечку было бы далеко не так феерично. Она бы встала, отряхнулась и дальше пошла. Попричитала бы немного, а Черный и Сонька утерли бы ей сопли и проводили к директрисе. Строчить очередной донос. Но совсем другое дело, если казнить Третьякову будут ее же друзья…»
Не дочитав до конца, скорее возвращаю Петьке телефон, пока не выронила его. Потому что чувствую – меня начинает трясти.
– Вот видишь, видишь?
А я молчу. Потому что горло сжимается до боли. Потому что нет ни слов, ни мыслей. Только леденящая пустота в груди. Хотя лицо, наоборот, горит так, словно к нему раскаленный утюг приложили.
– Это он всё придумал, всё устроил, а ты даже не знаешь…
– Я знаю, – неожиданно глухим голосом произношу я.
– Как? В смысле? Ты в курсе, что это Горр всё замутил? И все равно с ним общаешься? Позволяешь ему себя тискать? Да. Видел я, как вы вчера с ним… прямо тут…
– А это уже не твое дело!
– Да ты… ты… дура ты!
– Знаешь что, Чернышов? Иди ты к черту.
– Ты ничего не понимаешь! – снова цепляется за рукав куртки Петька. Но тут распахивается дверь, и в подъезд выглядывает бабушка.
– Лена, ты здесь? А вы с Петей разговариваете. А я уже тебя потеряла. Здравствуй, Петя.
Петька угрюмо здоровается в ответ и наконец выпускает меня. Я заскакиваю домой, изо всех сил стараясь не заплакать прямо тут же, при бабушке.
– Помирились с Петькой? – интересуется она.
– Нет, – буркнув, скрываюсь за своей перегородкой. – Я ложусь спать.
А сама потом, наверное, целый час беззвучно лью слезы в подушку.
И ведь знала же, с самого начала знала о том, что Герман приложил руку. Но как-то старалась потом об этом не думать, почти забыла. Но сейчас будто снова в грязь окунулась. Да и в Петькином пересказе всё это выглядело в тысячу раз гаже.
Я бы рада была вообще ему не верить, но сообщение Михайловской в чате – оно ведь реальное…
***
Как вести себя с Германом, я так и не придумала. Решила, что сначала с ним поговорю, а там видно будет. Спрошу его в лоб про «наказание для Третьяковой», про Шумилову, про всё спрошу.
Первым у нас химия. Поднимаюсь на четвертый этаж, но Тамары Андреевны, химички, еще нет и кабинет заперт. Наши стоят кучкой, о чем-то болтают, смеются. Только Соня Шумилова и Илья Жуковский держатся в стороне. Я тоже становлюсь у стены в одиночестве. Но тут оглядывается Михайловская, замечает меня. Окидывает красноречивым взглядом и, презрительно фыркнув, отворачивается.
– Блин, не могу поверить. Что, серьезно, Герман вот с ней? – восклицает она громко. – Черный, ты не рофлишь?*
Петька тоже на миг оглядывается, но тотчас отводит глаза.
– Да Горр давно уже… – слышу через слово Ямпольского. – Помните, пацаны, на восьмое? С этими подарками… таскается с ней…
– Эй, Третьякова! – зовет меня Гаврилов. – Че, тебя теперь Горр мацает? И как…
Звонок его заглушает.
Наши, обернувшись, смотрят на меня с какими-то пошлыми ухмылками. Разглядывают, особенно парни, да так, что мне от их липких, противных взглядов умыться хочется. Постепенно все разворачиваются ко мне и подходят ближе так, что я вдруг оказываюсь словно зажатой в полукольце.
– И не зашкварно же ему подбирать ее после Черного… – кривится Михайловская, испепеляя меня ненавидящим взглядом.
– Что, Третьякова, по рукам пошла? – подхватывает ее мысль Ямпольский. – Сначала Черный, теперь Горр… кто следующий?
Я вжимаюсь спиной в холодную стену, ища опору. От их похабных намеков становится тошно. И до боли обидно. То, что у нас с Германом, мне казалось чем-то светлым, чистым, хрупким, а они это принизили, втоптали в грязь.
– Пацаны, да ладно вам, – суетится Петька за их спинами. – Щас Тамара придет.
– Трус, – бросаю ему те же слова, что говорила вчера. – Трус и подонок.
– О-о-о-о! – прокатывается дружный задорный возглас. Петька только молчит и глаз не поднимает.
– И вы тоже жалкие трусы. При Германе рта открыть боитесь, а как его нет – так сразу осмелели.
– Насмешила, – хмыкает Ямпольский. – Ну и че мне Горр сделает? Я и у него спросить могу, не зашкварно ли ему с такой…
Ямпольский демонстративно обводит меня с ног до
