Читаем без скачивания Ангелы одиночества - Джек Керуак

"О да ты на вид как-то возмужал, братец!" первое, что я говорю ему.

"Что ты имеешь в виду, возмужал!" кричит он, топая ногой и смеясь - Ах как же он двигается этими своими арабскими скользящими движениями, и здороваясь он будто бы преподносит вам свою мягкую белую искреннюю и кроткую руку - но стоит ему начать говорить я не могу удержаться от хохота, он действительно очень смешной, его улыбка держится на лице дольше любых разумных границ, и ты начинаешь понимать что сама по себе эта улыбка это такая тонкая шутка (большая шутка), и он считает что ты ее поймешь и продолжает излучать из маски своего лица белое безумие до тех пор пока тебе не останется только услышать слова его внутреннего языка которые он не произносит вслух (и они без сомнения тоже смешные), и из-за всего этого мне не удержаться никак - "Над чем это ты смеешься, Джеее-ек!" взывает он. Он растягивает гласные так что его речь приобретает какой-то совершенно отдельный акцент состоящий из (естественно) американо-итальянского, второго поколения, произношения, но с сильным британским налетом на основе средиземноморской элегантности которые вместе создают такую прекрасную и странную разновидность английского языка которую я нигде еще не встречал Дэвид Благотворящий, Дэвид Любезный, носивший (по моему настоянию) мое пончо с капюшоном в нашем домике, и он вышел в нем ночью чтобы помедитировать под деревьями, быть может он молился стоя на коленях, и когда он вернулся в домик где я сидел и читал "манихейские" сутры, он снял свой капюшон только тогда когда я посмотрел как он ему идет, и выглядел он как настоящий монах - Дэвид, с которым как-то воскресным утром мы вместе пошли в церковь, и после причастия он прошел по проходу между рядами с облаткой тающей под языком, глаза набожно и немного насмешливо, но по крайней мере вовлеченно уж точно, опущены долу, руки сложены так чтобы все женщины могли это видеть, образцово-показательный священник - Все постоянно говорят ему: "Дэвид напиши исповедь своей жизни как сделал Св. Августин!" и это его забавляет: "Ну не знаа-ааю!" смеется он - Но это потому что всем известно что он отвязный джазовый чувак который побывал черт знает где и теперь направляется на небеса, в этом нет земной корысти, и все действительно чувствуют что ему известно что-то что было позабыто или замолчено в опыте Св. Августина, Франциска Лойолы и других - Сейчас он пожимает мне руку, представляет синеглазой изумительной красотке Иветте, и присаживается со мной чтобы пропустить стаканчик сотерна

"И чем ты сейчас занимаешься?" смеется он.

"Ты придешь потом на вечеринку? - хорошо - я сваливаю и иду в бар - "

"Ну так не напейся там!" смеется он, он всегда смеется, когда они с Ирвином собираются вдвоем, взрывы хохота следуют один за другим, они обмениваются эзотерическими мистериями под общей византийской крышей своих пустых голов - одна частичка мозаики за другой, атомы пусты - "Столы пусты, и все ушли", напеваю я, на мотив синатровской "Ты учишься петь блюз"

"О опять эта чепуха насчет пустоты", смеется Дэвид. "Правда, Джек, я ожидал от тебя лучшего применения твоего опыта чем все эти буддистские негативности - "

"О я больше не буддист - я больше ничто!" кричу я, и он смеется и похлопывает меня по плечу. Он мне говорил уже раньше: "Ты был крещен, таинство воды коснулось тебя, благодари же Господа за это - " ... "иначе я не знаю что с тобой могло бы случиться" - У Дэвида есть теория, или вера, что "Христос рванулся к нам с Небес чтобы принести избавление" и что простые правила принесенные нам Св. Павлом прекрасны как золото, поскольку они зародились в Эпоху Христа, Сына посланного Отцом чтобы открыть нам глаза, высочайшим жертвоприношением Его жизни - Но когда я говорю ему что Будде не потребовалась кровавая смерть, он просто сидел объятый тихим восторгом под Деревом Бесконечности, "Но Джее-еек, в этом нет ничего выходящего из порядка вещей" - Все происходящее кроме явления Христа не выходит из порядка вещей, согласно заповедям Высшего Порядка - Часто я даже побаивался повстречать Дэвида, так он затрахал мне мозги своими восторженными, страстными и блестящими излияниями Вселенской Правоверности - Он бывал в Мексике и бродил среди соборов, дружил с монахами в монастырях - А еще Дэвид поэт, странный изысканный поэт, некоторые из его стихов написанных до обращения (задолго до) были причудливыми пейотлевыми видениями и тому подобное ничего круче этого я не встречал - Но мне никак не удавалось свести вместе Дэвида и Коди чтобы они поговорили о Христе

Чтения уже в самом разгаре, поэт Меррил Рэндэлл раскладывает на столе свои рукописи, так что когда мы приканчиваем четвертушку в туалете я шепчу на ухо Ирвину что иду в бар, и Саймон шепчет "И я с тобой!", так что в конце концов Ирвин тоже хочет идти но ему нужно оставаться и проявлять вежливый поэтический интерес - А Рафаэль уже удобно уселся, он готов слушать и говорит:

"Да знаю я что это голяк, хочется просто послушать чего-нибудь новенького", старина Рафаэль, так что мы с Саймоном спешим к выходу, ведь Рэндэлл уже начал свои первые строчки:

"Двенадцатиперстная пучина вынесшая меня на самый край

Пожирает мою плоть"

и тому подобное, я слышу несколько строчек и больше слушать мне не хочется потому что в этом мне видится лишь ремесленное усердие тщательно выстроенных мыслей, а вовсе не свободные и необузданные мысли как они есть, врубаешься - Хотя сам я в те дни не осмелился бы встать там и прочесть даже Алмазную Сутру.

Мы с Саймоном чудесным образом находим бар где за стойкой сидят как раз две девушки и ждут пока их кто-нибудь подцепит, и в центре помещения какой-то парень поет и играет джаз на пианино, и человек тридцать народу болтаются попивая пивко - Мы тотчас подсаживаемся к девушкам, после недолгого вступления, но я сразу же понимаю что ни я ни Саймон не вызывают у них особой симпатии, и кроме того мне хочется слушать джаз а не их нытье, в нем есть что-то свежее, и я подхожу и становлюсь около пианино - Этого парня я видел раньше по телевизору (в Фриско), он потрясающе наивно и восторженно играл на гитаре, пел и вопил пританцовывая, но сейчас он потише и пытается подзаработать себе на жизнь на пианино в баре - По телевизору он напомнил мне Коди, юного Коди-музыканта со своей гитарой времен Полуночного Призрака (чук чугалук чукчук чугалук), я услышал старую поэзию Дороги и увидел веру и любовь на его лице - Теперь он выглядит так будто город в конце концов его доконал и отстраненно перебирает несколько мелодий - В конце концов я начинаю тихонько подпевать и он начинает наигрывать "Тревоги позади" и просит спеть, я пою, негромко и расслабленно, немножечко подражая Джун Кристи, я думаю будущее за этой манерой мужского джазового пения, такое слегка неразборчивое, свободное расслабленное пение - горестное Одиночество Голливудских Бульваров - А в это время несдающийся Саймон продолжает клеить девушек - "Поехали все ко мне..."

Так мы оттягиваемся, и время летит, и вдруг заходит Ирвин, как всегда пронзительно глядя своими большими глазами, как призрак, каким-то образом он вычислил что мы будем именно в этом кабаке (в нескольких кварталах), от него не скроешься, "Ах вот вы где, а у нас чтения закончились, мы все едем на большую вечеринку, чем вы тут занимаетесь?" и позади него стоит ни кто иной как Лазарус

На вечеринке Лазарус изумляет меня - Она проходит где-то в обычного вида особнячке, где есть обшитая деревом библиотека с пианино и легкими стульями, большая комната с подсвечниками и ароматическими маслами, камин облицованный кремовым мрамором, подставка для дров чистейшей меди, громадная пуншевая чаша и бумажные стаканчики на столе - И во всей этой крикливой суматохе всех коктейлевых вечеринок Лазарус, полностью погруженный в себя, разглядывает в библиотеке масляный портрет четырнадцатилетней девочки и спрашивает изящных гомиков пасущихся около него, "Кто это, где она? Могу я с ней встретиться?"

А Рафаэль сутулится на диванчике и выкрикивает свои стихи, "Будда-рыба" и т.п. которые достает из кармана пальто - я мечусь от Иветты к Дэвиду к другой девушке и опять к Иветте, потом опять появляется Пенни, в сопровождении художника Левескье, и вечеринка становится еще шумней - я даже немного поболтал с поэтом Рэндэллом, на всякие нью-йоркские темы - в конце концов я опоражниваю пуншевую чашу в свой стакан, грандиозная задача - Лазарус поражает меня также тем как классно он умудряется протекать сквозь эту ночь, стоит обернуться и тут же видишь его, с выпивкой в руке, улыбающегося, но он не пьян и не говорит ни слова

Разговоры на таких вечеринках сливаются в чудовищный гвалт растущий к потолку, будто слова сталкиваются и грохочут там, и если закрыть глаза и вслушаться то услышишь "уоррх уоорх хлоп", и каждый пытается переговорить общий фон, рискуя что слова скоро станут совсем неразличимыми, в конце концов становится даже еще громче, выпивки становится все больше и больше, закуска уничтожена, пунш растекается по жадным болтливым языкам, и в конце концов все перерастает в один сплошной праздник крика, и как всегда бывает хозяин начинает беспокоиться о соседях и последний час проводится им в вежливых попытках загасить вечеринку - И как всегда остается несколько громких припозднившихся гостей, т.е. нас - последние гости обычно мягко выставляются вон - в моем случае, я иду к пуншевой чаше чтобы опрокинуть ее в свой стакан, но лучший друг хозяина мягко вынимает чашу из моей руки, говоря "Она уже пустая - к тому же вечеринка закончилась" - и в последней ужасной картине представления вы видите богемного художника набивающего карманы бесплатными сигаретами которые были щедро выставлены в открытых коробках тикового дерева - Это делает Левескье, с порочным взглядом искоса, художник без гроша в кармане, безумец, его голова острижена почти наголо, и покрыта ссадинами и ушибами там где он приложился ею падая пьяным прошлой ночью - И все же лучший художник в Сан-Франциско