И с каждой ночью я просыпался все раньше, лунный свет будил меня. Не помогали даже тренировки, если так можно назвать те выматывающие марафоны с железом, которые я устраивал в тренажерном зале.
Два часа утром: грудь и ноги. Час перед обедом: пресс, спина. И три часа вечером: плечи и велотренажер. Каждый день.
Мужики в качалке косились на меня, ухмылялись, хлопали по плечу: полегче, парень. Так мышечную массу не набирают. Надо давать мышцам отдохнуть день, а лучше два…
Верю. Знаю.
Но продолжаю делать так, как делал. Прорабатывать все мышцы за один день, и так ежедневно. И велотренажер. И молотить в грушу. Упрямо, до посинения, до полного изнеможения. До тех пор, пока после вечернего занятия можешь только плюхнуться на скамейку и тупо глядеть в стену, почти достигнув самадхи. Чтобы даже на мысли сил не оставалось…
Первые дни это срабатывало, теперь нет.
Тело подстроилось. Вместо двенадцати часов в первую ночь теперь я спал прежние девять. Раньше лег — раньше проснулся. Чертова луна будила меня.
Ненавижу эти ночные лунные часы, а потом предрассветную маету, когда уже не уснуть. Тело больше не лежит пластом, ошалело переваривая вчерашние перегрузки, не утягивает в сон. В голове свежо, мышцы лишь приятно потягивает, как бывает всегда после хорошей тренировки.
Даже рука почти прошла — чем сильнее нагрузка, тем быстрее заживают все ссадины и ранки. Тело в норме. А вот на душе…
Гош, Гош! Где ты? Почему не звонишь, не заглядываешь?
Неделю сижу, не высовывая носа из города, из дома — только в магазин да в качалку. Восемь ночей дома. Я не лез выслеживать ту суку, но я наделся.
Гош сказал мне сидеть в городе. Это значит…
Я хотел верить, что это что‑то значит. Но девять дней…
Девять дней ни визита, ни звонка.
Не изменил ли Гош своему обещанию — не высказанному, но подразумевавшемуся? И подразумевал ли он вообще что‑нибудь? Или мне только показалось — так сильно я хотел в это верить?
Может быть, это все мне вообще приснилось… Привиделось в холодном свете луны, от которого во рту металлический привкус и никак не улечься в постели. Полоса света толстеет, крадется по стене, подбирается ко мне все ближе…
Слева на столе замигал красный огонек. Кто‑то звонил.
И я даже знаю, кто. Знаю это, не поднимая трубки, не глядя на определитель номера.
Виктор. Старик велел ему присматривать за мной — вот он и присматривает.
Автоответчик перестал подмигивать, но через пару секунд опять замигал. Неутомимо. Минута, вторая…
Ну‑ну. И звонок, и звук я отключил. Хочет слушать гудки, пусть хоть до утра их слушает.
Автоответчик все подмигивал красным огоньком. Виктор не сдавался. Упрямый, зараза. Но я еще упрямее.
Я отвернулся к стене, чтобы не видеть назойливого огонька. Хочет проверить, что я не шляюсь где‑нибудь за городом, чтобы потом доложить об этом Старику и заработать еще одно почесывание за ушком? Его выбор. Его право. Только помогать ему в этом я не собираюсь. Решил выслуживаться, так пусть посуетится. Пусть понервничает, сволочь…
Я лежал, придавленный лунным светом, старался провалиться в сон, забыться, хотя бы просто ни о чем не думать, но это было не так‑то просто.
Если Гош… Если те его слова ничего не значили… Не значат…
Что дальше?
Сколько можно обманывать самого себя и ждать непонятно чего? Хватит! Надо…
Только ведь Старик не шутил.
Но и сидеть сиднем в городе день за днем, год за годом, все жизнь, до самого конца, — не выходя на охоту… Все зная, но ничего не делая…
Хуже всего то, что тут и думать‑то особо негде. Надо лишь выбрать из двух. Всего два пути. Только оба они… Про них даже не скажешь, что какой‑то лучше. Про них Даже не поймешь, какой хуже. Какой сможешь вынести…
Прямоугольник лунного света сполз на пол, за голову, и из‑за рамы показался край луны.
Нетерпеливая, настырная, лезущая в окно — и рвущаяся из‑под терминатора. Уже перевалила за половину. Уже ближе к полнолунию, чем к новорожденному месяцу…
Девять дней…
Может быть, послать все к черту и рискнуть?
Ну не могли же они все это всерьез? В самом деле? Ну не могли же. Не могли…
Это всего лишь угроза. Всего лишь слова, пустые слова. Куда призрачнее снов, что приходят ко мне…
Мальчишка… Я слишком хорошо знаю, что его ждет.
Полнолуние — это тот предел, что отмерен ему. Еще шесть ночей, если считать эту. Пять дней.
И я могу что‑то сделать. Мог бы, если бы не сидел безвылазно, припугнутый. Запуганный. Трус.
Я слез с кровати и стал натягивать одежду. К черту все их угрозы! И к черту Гоша, так и не выполнившего обещания. К черту их всех! Я буду делать то, что могу. То, что должен делать.
Я сунул голову под свитер, но так и не натянул. По стене мазнули лучи фар.
У соседей машин нет. У нашего дома вообще никто не останавливается, кроме меня и наших…
Машина остановилась прямо под окнами. В ночной тишине через приоткрытую фрамугу было слышно тихое бормотание мотора. Хлопнула дверца, шаги.
Приехал Витюша, не поленился. Решил проверить, просто так я не беру трубку, из упрямства, играя у него на нервах, или в самом деле смотался из города. Убедиться решил. Прежде чем закладывать Старику.
Я замер, прислушиваясь. Ага. Угадал. Шаги по лестнице. Сюда.
Тренькнул звонок. Тихонько так, ненавязчиво. Будто тот, кто пришел, уверен, что его ждут, и не хочет перебудить соседей, долго трезвоня посреди ночи. Будто ему уже бегут открывать.
Ну‑ну.
Звонок еще раз тренькнул, но я не спешил. Ничего, постоит.
Звонок коротко тренькнул в третий раз, а потом зазвенел не смолкая. Звук бил по нервам. Я сморщился и натянул свитер. Черт бы его побрал!
Звонок зло трещал, не смолкая ни на секунду, но я не спешил открывать, еще злее звонка. Медленно нащупал в сумраке джинсы. Потом открыл шкаф, нашел чистую пару носков, не спеша натянул и только после этого пошел к двери. Неспешно. Стискивая кулаки, подрагивая от возбуждения, наполнявшего меня. Если он думает, что он сейчас мне что‑то раздраженно гавкнет, а я это тихо проглочу… Я дернул запор, от души рванул дверь, готовый выдать все накопившееся, и — осекся.
Яркий свет коридорной лампочки резал глаза, но этот тяжелый, высеченный из глыбы силуэт трудно не узнать.
— Гош?..
Я поморгал. Посторонился, пропуская:
— Привет, Гош…
Но он не вошел. Лишь разлепил губы:
— Одевайся.
Вид у него был мрачный донельзя, чтобы не сказать — злой.
— Гош, что…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
