Как она обнимала ноги лигура, вымаливая позволение залезть ему в штаны. С каким наслаждением облизывала его член. Безумная, готовая на все. Другая.
Наконец, Элар остановился перед серой дверью. Нервно провел пальцем с крашеным ногтем по полочке ключа. Втолкнул нас обеих в комнату, в одну из «одиночек», которые я уже видела.
Пальмира встала у стены, опустила голову так низко, как только могла. Она не смела поднять глаза. Элар склонился над ней, поднял голову за подбородок. Всматривался в ее лицо с все еще мутными глазами. Замахнулся и вновь хлестко ударил Пальмиру по щеке. Она даже не дрогнула, будто не было этого удара. Элар снова ударил, потряс ее голову:
— Ну же! Очнулась?
Имперка бледнела на глазах. Лицо, все еще покрытое красными пятнами выровнялось. Пальмира стала нездорово бледной. Лишь воспаленные красные глаза все еще выдавали недавнее безумие. Казалось, если бы не опора, она бы рухнула на пол. Теперь имперка выглядела совершенно растерянной. Наконец, будто придя в себя, она обмякла, опустилась на колени, поймала унизанную перстнями руку и поднесла к губам. Так же, как тогда. Но теперь я знала больше, и этот жест не вызывал омерзения.
— Простите свою рабыню, мой господин.
Элар выдернул руку из ее пальцев, брезгливо вытер о собственную мантию:
— Этими же губами!
Пальмира лишь склонила голову, ей нечего было ответить.
Элар будто сдался, жестом приказал ей подняться с колен. Коснулся щеки:
— Ты больше не рабыня, Пальмира. Помни это.
— Мой господин…
— Ну, ну… Я не виню тебя. Знаю, что ты не виновата. Но я просил тебя быть осторожнее. Ты прекрасно знаешь, когда он бывает здесь.
Она лишь снова опустила голову:
— Простите меня.
Элар скривился, будто его передернуло, повел бровями:
— А теперь займись своими обязанностями. Эта рабыня должна быть готова к вечеру. Впрочем, ты все знаешь…
Имперец развернулся и вышел, шурша мантией.
После щелчка двери повисла удушающая тишина. Пальмира снова устало прислонилась к стене и поехала вниз, оседая на пол. Судорожно обхватила колени и зарыдала. Нервно, громко, сотрясаясь от всхлипов. Она казалась отчаявшейся и несчастной. Пальмира перетянула на себя внимание настолько, что я даже не придала значения последним словам Элара. Это позже… Сейчас меня разрывало от желания знать, что я только что видела?
Я опустилась рядом, тоже поджала колени. Молчала, не понимая, как унять эти душераздирающие рыдания. В них было столько отчаяния, столько горя. Я поймала себя на мысли, что эта несчастная женщина имела полное право на эти слезы. Было неловко тревожить Пальмиру, но мне были нужны ответы. Нужны так, что я задыхалась.
Я тронула ее руку, поглаживала, успокаивая. Пальмира вздрогнула, напряглась. Потом нервно растерла слезы по лицу:
— Я сейчас успокоюсь. Сейчас. Дай мне, пожалуйста, воды.
Я поднялась, оглядела комнату. Нашарила взглядом нишу в стене с краном питьевой воды. Налила в металлический стакан, подала Пальмире. Та с благодарностью выпила все до капли, а потом просто молча крутила пустой стакан в тонких пальцах.
Я не удержалась:
— Что это было? Скажи, прошу.
Пальмира опустила голову, прикрыла глаза ладонью:
— Мне стыдно перед тобой. Очень стыдно.
Я сглотнула, чувствуя, что покалывает щеки. Наверное, я краснела.
— Ведь он что-то сделал с тобой? Что он сделал?
Пальмира покачала головой, красивые губы нервно кривились, будто она снова вот-вот разрыдается:
— Я не знаю, как он это делает. Где это засело? Но одного слова, одного касания достаточно, чтобы я обезумела. Я надеялась, что со временем это пройдет. Я два года не видела его так близко. Я думала, я излечилась. — Она вновь покачала головой: — Но нет… Моей воли хватило лишь на то, чтобы отправить сигнал господину Элару.
— Он делает такое со всеми? Да?
Пальмира пожала плечами:
— Я не знаю.
— А если бы он не пришел? Элар?
Пальмира покачала головой:
— Я не знаю. Ничего не знаю. Но, думаю, он увел бы тебя.
Меня передернуло с нервной дрожью. Я схватила Пальмиру за руку:
— Ты ему сказала? Да? Передала мои слова?
Она подняла голову:
— О чем?
— О том, что я согласна? Помнишь, я просила тебя.
Она выглядела растерянной, будто виноватой:
— Я отправила к нему рабыню. Чтобы передала. Вчера. Хотела, чтобы его голова была занята чем-то другим, и у меня была возможность встретиться с сыном. Прости, я берегла эту просьбу. Надеялась что-то вытроговать для себя.
Я похолодела, не обратив внимание на признание:
— Ему передали?
Пальмира покачала головой:
— Рабыню не впустили. Кажется, он развлекался. С какой-то очередной… несчастной…
Я не сдержала вздох облегчения:
— И не говори. Ничего ему не говори.
Пальмира напряглась:
— Ты передумала?
Я кивнула:
— Я не хочу так. Так, как ты. Чем бы это ни грозило.
Пальмира молчала какое-то время, отрешенно смотрела в пустоту, потом заглянула мне в лицо:
— Я не знаю, как лучше. Ничего не знаю. Это правда. Но сейчас мне кажется, что, что бы ты ни делала, исход будет один. Как бы ни противилась. — Она обреченно покачала головой: — Я только сейчас поняла, что даже совета тебе дать не могу. Все мои советы — лишь иллюзия. Я не знаю, как лучше. Я ничего не знаю. Всегда будет так, как он хочет.
— Не будет! — я даже встряхнула ее. — Ты слышишь меня? Не будет!
Меня будто лихорадило. Я чувствовала, как кровь разгоняется по венам, наполняется крошечными пузырьками, как газированная вода, шипит.
Теперь точно не будет.
Глава 45
Пальмира вдруг подскочила, как ужаленная, молча кинулась за перегородку, отделяющую душ и уборную. Я видела, как она стащила одежду и встала под воду. Лихорадочно терлась руками, полоскала рот, сплевывала. Она хотела отмыться — инстинктивное желание. Смыть прикосновения лигура.
Пальмира вышла из душа, натянув платье прямо на мокрое тело, комкала в руках свою уродливую коричневую кофту. Казалось, ей полегчало. Лицо посвежело, взгляд прояснился. Но я видела теперь совсем другого человека. Эта ужасная ночь и кошмарное утро все перевернули. Я увидела, насколько она несчастна, загнана, раздавлена, опустошена. В ней не было сил, не было надежды. Единственное, что поддерживало ее — возможность иногда видеть сына. Тут годились любые средства. Кто же за это осудит?
Пальмира будто прочла мои мысли:
— Если бы не встречи с моим мальчиком, я бы наложила на себя руки. Но если бы моя смерть могла освободить его — я бы даже не раздумывала.
Я молчала. Что тут ответишь? Просто отвела глаза.
Пальмира вдруг хмыкнула:
— Когда становится совсем невыносимо, я все время представляю, как
