"За Вербеной — я", от этой мысли Целеста тянуло пробежаться по потолку. В один из первых зимних дней, тепловатый еще, подернутый корочкой изморози и инеевого дыхания, он показал Вербене левитацию — проще говоря, летали они, невысоко — на уровне заборов, выше Целест побоялся забираться, но летали. Вывалиться бы сейчас — вместе, в объятиях, со второго этажа и взмыть ласточкой под липкие тучи.
"Потом. Может быть, на этой… черт, акции".
Хорошие друзья — и Касси в том числе. Первый вызвался помочь. Ну, может быть, Эл ему объяснило, неважно. Вербена взахлеб предлагает танцы — это тоже магия, да, Целест знает, в городе магии тьмы есть место свету. Они — свет. Рони будто заворожен свечным пламенем, но Рони всегда такой… и он больше, чем друг. Магниты-напарники вообще единое целое — как он может сомневаться в победе?
Нельзя сомневаться.
Когда-то Целест плакал, осознавая — не такой как все. Избранный и проклятый, подобно тысячам других; сегодня вторую половинку — гнильцу яблочную, — отсекал и выбрасывал.
Избранный.
Они все — избранные.
— Решено. Через три недели — Великое Объединение.
По лестнице спускались вдвоем. Заполночь — наверняка, опять утром клевать носом, а на дежурстве сам столб расползается надвое, ни кофе, ни "огненная вода" не спасут — от последней только хуже. Вербена сдалась раньше, закрылась в "своей" половинке. Целест искрил энтузиазмом, как заголенный провод в ручье; Рони послушно кивал. Да, у нас получится. Да, все будет хорошо. Олицетворением "хорошо" сейчас казалась подушка.
Рони привыкнет к тому, что Элоиза с Кассиусом — в самом деле, не ревновать же.
— …И потом мы все вместе расскажем о том, что происходит, и что Сенат скрывал правду. Черт, а я еще сопротивлялся — мол, Магнитам не нужна поддержка. Нужна оказывается. А еще Эл и Касси собираются объявить о помолвке, и…
Целест прикусил язык — до крови. Порадовался, что Рони обогнал его, и он видит только паутинно-бледный затылок.
— Все в порядке, — ответил телепат. — Ты же знаешь, я желаю счастья Элоизе.
И открыл рот — предупредить, но поздно. Последняя ступенька шваркнула под подошвой. Они попались. Возле массивной напольной вазы с ломкими оранжерейными хризантемами — любимыми цветами, похожими на разноцветных пушистых ежей, — стояла Ребекка Альена.
— Д-доброй ночи…мама, — Целест вытянулся по стойке "смирно". И без того светлая кожа слилась оттенком с мраморной вазой.
"Слишком холодно для мрамора и для хризантем", подумал Рони, — "А холоднее всего — ее взгляд".
— Мама, я… я знаю, ты меня просила, но… — зачастил Целест, мигом растеряв лет пятнадцать из своих двадцати четырех.
Ребекка куталась в шаль цвета истоптанного сотнями подошв, снега. Она напоминала фамильное привидение — бесплотное и серое; пара рубинов в ушах не спасали положения, но чудились кровавыми каплями.
— Давно просила. Да. Извини, что осмелилась выйти к тебе и напомнить, — сказала Ребекка. — Триэн в моем доме, с моей дочерью, и что сделал ты?
Целест опустил голову. Соскользнул рыжий "хвост" и тоже поник.
"Мама умеет эффектно появляться…", он куснул указательный палец, вспоминая ответ — он же готовился, выучил все, словно на экзамен. И чего теперь?
Растерялся.
— Ну…
Пара шагов по пиритовым прожилкам в напольном камне. Словно золотая шахта под ногами, гордость архитектора Лирата. Или как его там? Тень протянулась к матери, словно Целест вновь умолял на коленях.
"Нет. Я прав. Эл права. Касси нормальный парень".
— Ты умолял меня о прощении, Целест, а я умоляла тебя — защитить нас. Элоизу. Меня. Адриана…
— Отец-то здесь причем? — не выдержал Целест. Вокруг запястьев браслетами зацвели шипы, хотелось врезать — вазе, хризантемам, пусть уронят обмороженные блекло-розовые пушинки. В портеты на стенах — золоченые рамы и торжественное, как Сенат и Цитадель вместе взятые, витье — тоже, запустить бы чернилами. Рога дорисовать.
Чер-рт. Рони вон жмется к лестнице, тоже удрать хочет.
— Триэн — зло. Он уничтожит нас всех. И тебя в том числе, Целест, — провозгласила Ребекка, окончательно уподобляясь то ли Пифии, то ли и впрямь, призраку. Ржавых цепей недоставало.
— Мама, прекрати. Касси — отличный парень. Я знаю, у отца был когда-то конфликт с господином Иоанном Триэном, но сын необязательно похож на отца. В конце концов, вы же не Магниты, — не удержался Целест.
— Ты умолял о прощении, — напомнила Ребекка. Сетка морщин на сероватой коже — ни капли румянца, аристократическая бледность сродни склепной, — собралась возле губ. Целесту почудилось, что мать набросится на него — как все одержимые разом. А то и хуже. — Ты солгал. Недаром ты отрекся от родового имени — предатель по сути своей.
— Мама! Касси — на нашей стороне. И вообще, — Целест все-таки двинул по вазе, кисть залило болью, а монолит не шелохнулся, — почему бы тебе самой не высказать все Эл? Или не выгнать Касси из дома?
Они оба знали ответ. Знал и Рони — тер виски, закрываясь сплошной стены гнева. Все равно, что деревянным щитом от огнемета. Он присел на крохотное декоративное кресло, годное скорее для эльфов или фей — цветочно-витое; тонюсенькие ножки скрипнули под его весом. Рони испуганно вскочил.
"Опять я третий лишний…"
— Элоиза решает сама. Элоиза член Сената — я не вправе приказывать ей, — сказала Ребекка. В уголке глаза собралась тушь — грифельной слезою. — Адриан ненавидел Иоанна, но Иоанн мертв уже четыре года. Адриан не считает, что сыновья повинны в грехах отцов. Но я знаю правду.
"Потому что ты не умеешь прощать. На самом деле", — Целест прикусил язык. Вновь. Зубы вошли в старую колею-ранку.
— Ч-черт… Мама! Поверь отцу и мне. И Эл. Кассиус Триэн, может быть, и похож на золоченую камбалу, но внутри он хороший. И вообще, мама… мы выросли — взрослые мы у тебя уже, и Элоиза, и я. Позволь решать самим.
Договорил мягко, будто оборачивая шалью. Так и тянуло — подойти, поцеловать и обнять, мама, все будет хорошо. А когда поймаем Амбивалента — еще лучше.
Шаль упала на пол, словно подстрелили гигантского нетопыря.
— Предательство возвратится ранами, — проговорила Ребекка, прежде чем исчезнуть в сумраке коридора.
Просторный дом сжался до грецкого ореха и выплюнул их. Целест кубарем скатился в мерзлый сад, неправдоподобно ухоженый — не сад, а торт со взбитыми сливками, вместо безлиственных деревьев — лакрица, а вместо снега — сахарная пудра; то ли оступился, то ли ринулся в сугроб, аккуратно запеленавший кусты шиповника. Колючками оцарапало от висков до подбородка, но снег охлаждал разгоряченный лоб, покусанные губы и перегретые, как лампочки Дома-Без-Теней, глаза.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
