Очень редко женщины-серийные убийцы охотились на мужчин, или пока было так, — за исключением ужасно обычных случаев, когда женщины травили детей или других членов семьи, вот тогда они могли и не различать жертвы по полу.
Попробуй супа, дорогой. О, странный вкус? Я просто положила новую приправу.
Иисусе.
Какие только поступки не совершали люди.
Джинни выехала со стоянки и направилась домой, все еще размышляя, в основном потому, что все ее мысли были посвящены именно этой теме.
Как он выглядел? Не проходила ли она мимо него каждый день? Знала ли она его? Он был сильным, очень сильным, медицинский отчет по Трише Кейн показал, что он вонзил большой нож ей в грудь по самую рукоять.
Джинни задрожала.
Сколько нужно ярости, чтобы сделать подобное? И как Триша навлекла на себя такое? Просто потому, что была успешной блондинкой? Или потому что была женщиной?
Или потому что просто жила?
Когда Джинни перекрасила свои высветленные волосы снова к чему-то близкому к ее естественному темно-каштановому цвету неделю назад, никто в участке не рассмеялся. И даже не прокомментировал, а ее друзья сказали, что это мудро с ее стороны. Не нужно было испытывать судьбу по глупости, ведь она работала копом в этой заварушке.
Ее мать явно испытала облегчение.
Ее отец заметил, что так она меньше походит на шлюху.
Когда она заехала на подъездную дорожку, то почувствовала, как все внутри нее напряглось. Он был дома, и судя потому, как неровно припаркована машина, он, как обычно по выходным, напился с полудня.
Дерьмо.
Сидя в машине, она отстегнула кобуру и закрыла ее в безопасном месте: в бардачке. Выйдя, Джинни закрыла машину.
Она никогда не брала пистолет с собой в дом. Никогда.
Слишком большое искушение.
Она поднялась по ступенькам, ключом открыла дверь, молча говоря себе в сотый раз, что ей, не смотря ни на что, нужно жить отдельно. И поскорее.
— Эй, маленькая девочка! — его голос отдавал пренебрежением, а рот был мокрым. — Где ты была?
Глухим голосом она ответила.
— На работе, папочка, — и закрыла за собой дверь.
глава 11
Изабелл, слегка улыбаясь, посмотрела на Рэйфа.
— Ты этого не ожидал, не так ли? Того, что зло может быть прекрасным, — она засомневалась, понял ли он. Мог ли он вообще понять.
— Нет.
— Разумеется, нет. Оно должно было быть уродливым, этого ожидают все. Красные глаза, чешуя, рога и клыки. Оно должно быть похоже на что-то, рожденное в аду. По меньшей мере, так. По меньшей мере. Оно должно дышать огнем и серой. Оно должно обжигать.
— Но это не так.
— Нет. У зла всегда обманчивая наружность. Оно не будет уродливым, по крайней мере, пока по-настоящему себя не проявит. Оно не будет похоже на что-то плохое. На то, что можно было бы легко узнать. Мы могли бы легко обнаружить такое зло. Поэтому, и это очень важно, зло лучше всего умеет обманывать.
— И оно обмануло тебя.
Она рассмеялась, в ее низком смехе веселья не было.
— У него было прекрасное лицо, когда оно впервые показалось мне. Очаровательная улыбка. Убедительный голос, и оно знало, какие слова нужно произнести. И его прикосновения были добрыми и нежными. По крайней мере, поначалу.
— Мужчина. Тот, кто был тебе небезразличен.
Изабелл сложила руки под грудью, бессознательно добавив еще один барьер между ними, но продолжала говорить бесстрастно.
— Мне было семнадцать. Он был немного старше, но я знала его всё мою жизнь. Он был тем парнем по соседству, на которого все рассчитывали. Если пожилой вдове нужно скосить траву во дворе, он делал это, — и отказывался от платы. Если кому-то нужно было перевезти мебель, он предлагал свою помощь. Нужна нянька? Он был там, всегда такой надежный и ответственный, и все дети, — все дети, — обожали его. Родители верили ему. Их сыновья считали его своим парнем. А их дочери — что он ходил по воде.
— Обманул всех.
Она медленно кивнула, ее взгляд теперь задержался на столе. Выражение глаз было далеким.
— Странно то, что потратив всё это время и столько сил, чтобы обманывать всех вокруг так долго, так долго, когда подошло время, он с легкостью открыл зверя, сидящего внутри.
Рэйф опасался, что знал, куда всё ведет, и ему пришлось постараться, чтобы его голос не дрожал, когда он спросил.
— Что заставило его?
— Нет. Только это. Одно короткое слово, — она посмотрела на него. — Это было началом. Он попросил меня сходить с ним в школу на танцы, и я сказала «нет».
— Что он сделал, Изабелл?
— Тогда — ничего. Я сказала, что не отношусь к нему так, что он скорее мне, как брат. Он сказал, что это ужасно, но он понимает. Несколько дней спустя, я увидела его в кустах около моей квартиры. У моей спальни. Смотрящего на меня.
— Ты не вызвала полицию, — предположил Рэйф.
— Мне было семнадцать. Я ему доверяла. Я думала, что он просто… плохо воспринял мой отказ. Может быть, мне немного польстило то, что я для него столько значила. Так что я просто опустила занавески. И не открывала их. Но потом он начал… появляться везде, куда бы я ни приходила. Всегда на расстоянии. Не сводил с меня глаз. Вот тогда я и начала немного… бояться.
— Но ты так и не сообщила об этом.
— Нет. Все любили его, и я думаю, что немного опасалась, что мне никто не поверит. Я доверилась лучшей подруге. Та позавидовала. Сказала, что он помешался на мне, и что мне следовало чувствовать себя польщенной, — она снова невесело рассмеялась. — Ей тоже было семнадцать. Что можно знать в семнадцать лет? Я старалась чувствовать себя польщенной, но всё сложнее было чувствовать что-либо еще, кроме страха. Я могла позаботиться о себе. Я знала приемы самозащиты, но… что-то такое было в его глазах, чего я прежде не видела. Что-то злое. И голодное. И я не понимала почему, но это меня пугало.
Рэйф ждал, так как не мог спросить. Он пожалел, что они не находились в более уединенном месте, но у него было подозрение, что если бы так и было, то Изабелл не захотела бы, — или не смогла, — рассказать ему об этом. Он подумал, что ей как раз необходима обособленность такого места, где находилось не так уж много людей. И они не были так уж близко. Еда, музыка и тихий смех, временами доносившийся из другой части комнаты.
Тут присутствовала нормальность.
Он подумал, что Изабелл боялась, что не сможет держать себя в руках, чтобы рассказать об этом, если бы они были одни. Или так, или она бы намеренно решила рассказать ему обо всем без намека на интимность. В общественном месте между ними был стол, и все уродство могло бы быть смягчено или затемнено, или даже отброшено в самом конце с наигранным пожатием плечами и вежливой фразой: «Но это всё произошло, естественно, давным-давно».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
