Вдруг вокруг все закричали и забегали. Я понял – началась облава. Хватали мешочников. А поднадзорный садился в пролетку. И я побежал. Пролетка тронулась, я прыгнул на запятки…
И тут меня схватили, сбили с ног и начали топтать. Я подскочил, меня вновь сбили, связали и, то и дело пиная ногами, понесли.
В участке меня, ни о чем не спросив, спустили вниз по лестнице и затолкали в подвал, полный всякого сброда. Я долго стучал – не открыли. Тогда я стал кричать, что у меня есть пачка ассигнаций – никто не ответил. Зато сидевший у двери мешочник засмеялся и сказал, что здесь не дураки и разноцветные бумажки брать не будут. Я замолчал.
Как потом оказалось, наш человек обязан был выдать мне деньги в тяжелой монете, а он подсунул ассигнации, чем существенно затруднил мое освобождение. Все тот же словоохотливый мешочник объяснил, что стучать и просить бесполезно, что вечером и так всех вызовут, проверят документы, изобьют, отнимут ценности и вытолкают прочь. Но я никак не мог так долго ждать! Я опасался, как бы поднадзорный за это время не исчез из города. И я опять стал стучать и на сей раз кричать, что я от Паршивой Собаки. Дверь тут же открыли, схватили меня под руки и отвели к начальнику.
Начальник сидел у себя за допросным столом и жевал чертов корень. Я еще раз сказал, что служу у Паршивой Собаки. Он засмеялся, не поверил. Тогда я сказал, что в пакгаузе двадцать шестого квартала мы обнаружили склад контрабанды, охрана малочисленна, и мы намереваемся… Ну, и так далее. Тогда начальник обещал подумать. И пока его люди проверяли верность моих слов, мы с ним жевали чертов корень и беседовали. Чертов корень здесь, кстати, продают совершенно открыто и намного дешевле, нежели в столице. А когда мы расставались, то начальник предложил нам свои услуги. Памятуя ваши наставления, я отказался. К тому же я почти не сомневался, что при первой же возможности они сдадут меня боевикам Паршивой Собаки.
Выйдя из участка, я не теряя времени стал обходить ближайшие гостиницы и говорить привратникам, что у меня срочное письмо к постояльцу такому-то. В шестой гостинице мне было сказано, что час тому назад такой-то вышел в город. Узнав, в каком он номере остановился, я повернул за угол, поднялся по пожарной лестнице, открыл окно, вошел, прошел по коридору, вскрыл нужную дверь и, запершись изнутри, произвел досмотр.
Досмотр ничего не дал. Трость, трубка, пепел, бумажник, в нем деньги. Я вскрыл саквояжи; в обоих – земля. Да, господин обер-префект, обыкновенная земля, суглинок – больше ничего. Я просеял ее через сито – опять ничего. Не имея никакого повода к аресту, я не остался в номере, а вышел по пожарной лестнице и стал ждать вечера.
Как я уже сообщал, агент вручил мне ассигнации, а это все равно что ничего. Целый день я голодный слонялся по городу.
Кстати, общие женщины здесь ведут себя довольно пристойно, не оскорбляют сограждан своим доступным видом, а носят вполне скромные одеяния, сильно напомнившие мне одеяния монахинь. И грабежей здесь почти нет, потому что отряды местной самообороны весьма надежно патрулируют кварталы, хватают подозрительных и расправляются с ними на месте. Здесь, к слову же, решительно искореняют пьянство. Так буквально на моих глазах ударники из Ордена Разумных примерно разгромили тайный винокуренный завод. Происходило это так: сперва они сожгли само заводское здание и покарали виноделов, а затем возмездие было перенесено и на соседние дома – за недоносительство. Ни полиция, ни отряды самообороны не решились пресекать избиение. Орден – значительная сила в городе, что говорит о нравственном здоровье населения. Но, правда, ходят слухи, будто Орден полностью на содержании у гильдии торговцев чертовым корнем.
Но я отвлекаюсь. Дождавшись вечера, я вышел к реке и, миновав игорные кварталы, спустился в Харчевню Поэтов. В столице полагают, будто бы Харчевня недоступна для непосвященных, но, поверьте, стоит лишь сказать при входе условные слова «перо и муза», как вас тут же беспрепятственно пропустят в зал, а там нальют вина и даже подадут кой-какую закуску. Поэтам нравится таинственность, и все они считают, будто ремесло стихосложения доступно только избранным, а избранных должны преследовать.
Но к делу. Спустившись в зал, я сел за крайний столик и стал наблюдать. Здесь как всегда было людно и шумно. Собравшиеся пили, читали стихи, жевали чертов корень, курили оламму. Компания прелестных общих женщин, одетых на сей раз довольно светски, плясала на эстраде. И там же, возле самого камина, я увидел поднадзорного.
Я до сих пор не понимаю, что могло его там привлекать; как нам доподлинно известно, он в каждый свой приезд почти все вечера просиживал в Харчевне. Но, видимо, у каждого есть своя слабость. Одни пропадают на скачках, другие играют на бирже, а кто-то слушает надрывные, глупые стихи.
И, тем не менее, я был настороже. В Харчевне уже дважды начиналась потасовка: один раз из-за какой-то белобрысой красотки, второй – из-за стихов, но оба раза все кончилось скорым примирением. Поэты – словно дети или женщины; им главное – это внимание к своей персоне, а не к своим делам. И после обоюдных весьма жестких оскорблений они как ни в чем ни бывало курили оламму, читали стихи и волочились за своими музами – так они называют тех женщин.
А поднадзорный сидел в стороне. Он не участвовал в общей беседе, не пил. Он настороженно смотрел по сторонам, покашливал в кулак и думал.
С эстрады читали стихи, а из зала над ними смеялись. Собравшиеся топали ногами, свистели, улюлюкали. И дело было не в стихах, а просто здесь так выражают общую беспечность и довольство жизнью. Но, тем не менее, я понял, что сейчас что-то случится, и посмотрел на поднадзорного.
Он резко встал и вышел на эстраду. В зале тут же наступила тишина. Здесь многие знали его уже немало лет и, как и я, давно отметили, что он сегодня сам не свой, а это значит… Однако, что все это значит и чем должно кончиться, знал наверняка один только я. И, чтоб не быть потом застигнутым врасплох, я заранее взвел курки.
Однако поднадзорный, молча осмотрев собравшихся, так ничего и не сказал, не сделал, а спустился с возвышения и, никому не отвечая на вопросы и приветствия, поспешно вышел из Харчевни.
И я, стараясь не привлечь внимания, пошел за ним.
Была уже поздняя ночь, а здесь с одиннадцати вечера и до шести утра действует комендантский час. Окрестные селяне вот уже четвертый месяц не подвозят в город продовольствие и, мало того, по ночам собираются в шайки и грабят окраины. Стрелки отрядов самообороны сидят по чердакам и, должен вам сказать, несут свою службу исправно – я шел довольно осторожно, но все-таки по мне трижды открывали пальбу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
