Долгие месяцы вынашивания зародившейся идеи — размышления, расчеты, лабораторные опыты. Месяцы подготовки к экспедиции. Детальное изучение местности. Упорная борьба за заказ трубы. Монтаж ее. Первая катастрофа, миллионы франков, ушедшие на дно моря. Вторая попытка. В общей сложности — годы напряженного труда, затрата большей части крупного состояния. И в одно мгновение бездна опять поглотила все.
Если есть предел человеческим силам…
Нет, этот предел для Рошфора еще не наступил.
Он почувствовал на себе пристальные, пытливые взгляды, подтянулся, улыбнулся и ровным, лишенным интонаций голосом бросил два слова мотористу. Тот направил катер к берегу. Сев в такси, Рошфор уехал в гостиницу. Там он принял ванну, надел выходной костюм, пообедал за общим столом: он крепко завинчивал себя. Он повторял про себя лозунг, который усвоил в самом начале своей жизненной карьеры и которому всегда неуклонно следовал: если хочешь победы, то не сдавайся и не отступай!
Он мерял свой номер по диагонали большими шагами и, забывшись, повторял вслух:
— Не сдавайся и не отступам! В это время в дверь постучали.
— Да!
Дверь тихо открылась. Вошел мулат лет тридцати, с утомленным желтоватым лицом. Рошфор всматривался в него. Он не сразу узнал в нем одного из своих рабочих-сварщиков. Узнав, попросил сесть. Но рабочий не садился: он подошел к столу и положил на него кусочек блестящей стали. Рошфор посмотрел: что это? Рабочий, объясняясь на плохом французском языке, просил посмотреть внимательнее. Рошфор увидел: это был кусок одного из тросов, поддерживавших трубу во время спуска. С одной стороны кусок был отрезан — явно ацетиленовой горелкой. С другой — в половину своей толщины ровно разрезан каким-то орудием, может быть напильником, а наполовину разорван.
Рошфор долго смотрел на этот кусочек стали.
— В чем же дело?
Рабочий объяснил: ацетиленом отрезал он, чтобы принести этот кусок сюда — не тащить же в гостиницу всю уцелевшую часть троса. С другой стороны — место его обрыва.
— Значит, трос лопнул, — сказал Рошфор.
— Они все, наверно, лопнули, — подтвердил рабочий. — Все они, как этот, были до половины надрезаны. — Разве вы все их видели?
— Нет, конечно. Я посмотрел три или четыре на выбор. Они были надрезаны. Значит…
— Да, это ясно! Но кто мог это сделать? Рабочий помолчал.
— Знаете, — сказал он, — среди ваших рабочих был один человек, лицо его показалось мне очень знакомым. Я не обратил на это внимания. Теперь вспомнил. Я работал несколько лет назад на одной из электрических станций. Этот человек — оттуда, и он не рабочий.
Рошфор спросил:
— Вы думаете, это его рук дело?
— Безусловно!
Рошфор помолчал и сказал:
— Вы правы… Да, я думаю, что вы правы!
Рабочий стал прощаться. Рошфор задержал его, вынул чековую книжку и стал писать чек. Рабочий сказал:
— Нет, этого не надо, я не возьму.
— Почему? Вы оказали мне большую услугу, вы открыли мне глаза…
Рабочий упрямо повторил:
— Я не возьму. Вы не наживетесь на этих делах — скорее, прогорите со всем своим капиталом. Да, да, я не очень-то верю в успех, вас сожрут. Но я читал статью о вас. Вы думаете не о себе, а о счастье человечества.
Он крепко пожал руку Рошфора твердой ладонью и вышел. Удаляющийся стук его каблуков прозвучал в гулком коридоре.
17
Рабочий говорил об одной из старых статей. В последнее врем и о Рошфоре писали мало, газеты давно уже кормились новыми сенсациями. После первой катастрофы появилось несколько сообщений. Большая часть их была несочувственной. Газеты уже начинали говорить о Рошфоре как о маньяке, между тем как-серьезные ученые в специальных журналах отзывались о нем с большим уважением. Но эти журналы не влияли на общественное мнение.
Учитывая недоброжелательность газет, Рошфор в последнее время старался как можно меньше привлекать внимание к своей работе. Это ему не удалось: сейчас же после второй катастрофы появились широковещательные сообщения о ней, притом сильно преувеличенные. Некоторые газеты отозвались так быстро (в вечерних выпусках того же дня), что можно было подумать — они получили сообщения о катастрофе раньше, чем она произошла. Создавалось впечатление, что сообщения исходят из одного центру, заинтересованного в том, чтобы дискредитировать предприятие Рошфора.
На следующий день появилось несколько статей, в основном явно враждебных. Общее мнение было таково: с океанскими станциями кончено раз и навсегда.
Еще через день Рошфор получил воздушной почтой письмо от Жанны. Она писала:
“Мой милый! В эти тяжелые дни не забывай, что у тебя есть верные друзья на всю жизнь — я и наш маленький. Я верю в гениальность и плодотворность твоей идеи, но мир еще не созрел для нее. Ты будешь продолжать работу на благо человечества в других областях, и, может быть, еще при нашей жизни настанет день, когда можно будет вернуться к осуществлению этой замечательной идеи. Как нам обоим ни тяжело сейчас, я счастлива, что мы опять будем вместе, все втроем. Мы потеряли значительную часть нашего состояния, но я знаю, что твоя воля и энергия вернут все, а мне (и, конечно, тебе) хочется, чтобы наш маленький не терпел недостатка ни в чем до тех пор, пока он не будет сам за себя отвечать.
Итак, все будет очень хорошо.
Я жду тебя скоро”.
Рошфор ответил в тот же день:
“Моя Жанна! Я ни на минуту не сомневался в твоей стойкости — даже тогда, когда мне казалось, что мы не вполне понимаем друг друга. Ты хорошо думаешь обо мне. Я хочу, чтобы ты думала еще лучше. Нет, я не собираюсь сдаваться. Я истрачу все состояние, но предприму новую, грандиозную попытку в совершенно иных условиях, и, я твердо уверен, она увенчается успехом. Нашему сыну ни в чем не придется нуждаться, потому что очень скоро мое предприятие даст плоды и сторицей вернет затраченный капитал. Жанна, мой маленький оруженосец, поддержи меня своей любовью и преданностью. Я доведу борьбу до конца и во что бы то ни стало добьюсь победы! Крепко целую тебя и сына, до скорой встречи!”
18
На этот же вечер Рошфор созвал повое совещание своих сотрудников. На нем присутствовал и Карл, выехавший из Женевы тотчас по получении известия о катастрофе. Рошфор не вызывал его, но был глубоко тронут его приездом.
Рошфор показал подпиленный трос и сообщил о разговоре с рабочим. Возмущению, негодованию не было конца. Экспансивный Карре предложил привлечь негодяев к ответственности.
— Нет, — сказал Рошфор. Он встал, вытянулся во весь свой невысокий рост. Его темно-карие, орехового оттенка глаза сверкали под очками. — Нет! — повторил он. — Я не хочу зря тратить энергию, она понадобится мне для других дел. Да и бесполезно: уличить виновных трудно, а судить — и того труднее. Они за деньги найдут покровителей в суде, как нашли за деньги исполнителей. Как-нибудь на свободе я разделаюсь с ними. Теперь мне надо раньше всего довести до конца начатое дело.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
