Николь демонстративно выпускает презерватив движением микрофона.
— Слышала, у нее большой рот. Удачной жизни, чтобы убедить кого-нибудь прикоснуться к вашему хламидийному члену, сэр.
— Ты слишком одержима моим членом, ты знала об этом? — я все еще улыбаюсь. — Сначала ты сосешь его как шикарная шлюха, потом скачешь и трогаешь его, когда он рядом с тобой, и не можешь не смотреть, когда он не внутри тебя. А теперь ты пускаешь слухи. Думаю, на похоронах ты не скажешь, что у меня был маленький член, да?
— Этот план в действии, спасибо тебе большое.
— Лгунья. Ты даже принесла презервативы нужного размера. Большого.
— Это часть моей работы.
— Раздача презервативов?
— Не дать боссу загрязнить мир своим семенем.
— Спермой, Персик. Это называется сперма. — я обхватываю пальцами ее затылок и притягиваю к себе. — И тебе лучше быть готовой захлебнуться ею после того, как ты обломала меня.
— Я?
Она играет в невинность, даже когда ее тело трепещет вокруг моего.
Мой большой палец находит ее пухлые губы, и я проникаю внутрь. Она проводит языком вокруг него, облизывая и посасывая, будто это мой член.
Ее глаза встречаются с моими с вызовом, смешанным с дикой похотью, которая сводит меня с ума.
Синдром спящей красавицы выпустил мой член из своих лап, и сейчас он переходит в режим Халка.
Николь хватает мое запястье обеими руками и мотает головой вверх-вниз, делая вид, что сосет мой чертов палец.
Каковы шансы, что он волшебным образом поменяется местами с другой частью моего тела, которая очень нуждается в ее технике?
— Лучше прекрати это, если не хочешь, чтобы тебя трахнули у двери.
У меня хватает приличия говорить непринужденно, почти скучно.
Николь не клюет на наживку, ее глаза продолжают сверлить дыры в моем лице и сообщают что-то, что должно было быть уничтожено вместе с нацистами.
— Ты услышала ту часть, где я буду трахать тебя у двери, без оговорки, что мы единственные друг у друга?
Она отпускает мой большой палец с причмокиванием.
— Ты все равно не можешь касаться других. Катерина, наверное, уже проболталась об эпизоде с хламидиями всем, кто будет слушать. Так что, думаю, ты застрял со мной.
— И ты позволишь мне прикасаться к тебе с якобы венерическим заболеванием?
— Ты уже передал мне, так что это не имеет значения. Считай, что это безвозмездно, по старой дружбе.
— Может, это ты мне передала?
— Кто сказал?
— Мое медицинское заключение и презервативы, без которых я никогда не трахался.
— Ты трахал меня без презерватива.
— Вылетело из головы.
— Ты бы и муравью не позволил выскользнуть из головы… О Боже, ты был слишком взвинчен мной, не так ли?
— Прости, что огорчаю тебя, любимая, но у тебя не золотая киска.
— Нет, она лучше. Сделана из бриллиантов, достаточно твердых, чтобы они проникали в твой стальной контроль. Было больно?
— Что?
— Хотеть меня и отрицать это?
— Не больше, чем твоя извращенная версия ревности.
— Я не ревную.
— Ох, я тебя умоляю. Ты только что пристегнула меня к себе заявлением: «я владею тобой» на глазах у Катерины и сделала так, что она будет об этом говорить.
— Мне бы не пришлось заходить так далеко, если бы ты просто сказал: «никаких других людей». Поэтому мне пришлось импровизировать и сделать это самой. Теперь у тебя нет выбора.
Я ухмыляюсь, и она напрягается.
— Кто сказал? Я всегда могу трахаться с эскортом.
— Ты… ты предпочитаешь платить шлюхам, чем быть эксклюзивным со мной?
— Эскорт, и да. Я не хочу случайно порезаться о твою бриллиантовую киску.
Дрожь одолевает ее сомкнутые челюсти, и влага собирается в ее глазах, заливая зеленый цвет, как смертельный ураган.
— Почему? — ее вопрос звучит призрачным шепотом, когда она сжимает руку в кулак и бьет меня им по груди. — Почему они, а не я? — удар. — Почему никогда не я? — удар. — Что бы я ни делала, ты не смотришь на меня. — удар. — Я прямо перед тобой, почему ты меня не видишь?
Истерика.
Срыв.
Крах.
Я был свидетелем этого в зале суда, когда кто-то достигает предела своих возможностей и его разум рушится.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Когда это становится слишком сложно, и единственный выход это выйти из себя.
Я просто никогда не думал, что увижу Николь в таком положении.
Она бьет везде и всюду, куда может дотянуться, ее лицо в слезах.
Хуже всего то, что, по-моему, она уже не понимает, что говорит или делает. Ее глаза стали стеклянными, и она кажется онемевшей, как в тот раз, когда умоляла меня не делать ей больно, пока я трахал ее.
— Николь, — спокойно зову я, но она может и оглохнуть.
Я сжимаю оба ее запястья в одной руке и толкаю ее, пока она не упирается спиной в дверь.
— Николь!
— Нет, нет, нет…, — повторяет она, ее глаза смотрят прямо сквозь меня, и во второй раз я вижу страх в ее взгляде.
Грубый, чистый страх.
Я собираюсь отпустить ее, но думаю об этом. Я такой ничтожество, что воспользовался ее слабым моментом, и Бог, вероятно, призовет Сатану, чтобы тот вырыл мне более глубокую яму в аду, но если я не сделаю этого, то никогда не узнаю.
— Пожалуйста… пожалуйста…, — умоляет она.
Я крепче сжимаю ее запястья, другой рукой хватаю ее за горло.
— Пожалуйста, что?
— Не делай мне больно… я не хотела.
— Не хотела чего?
— Быть динамо, я не хотела! Пожалуйста, пожалуйста… прости меня, мне так жаль.
Моя челюсть сжимается, а рука дрожит от ярости.
— Что будет теперь?
Ее стеклянные глаза превращаются в водопад слез, когда она бормочет:
— Ты сделаешь мне больно…
Я знаю, что мне пришла в голову эта поганая идея, а Сатана делает заметки в углу, но мне хочется, чтобы земля треснула и поглотила меня в свой ад прямо в этот момент.
— Кто я?
Ее губы дрожат, и слезы падают с ее губ.
— Кто я, блядь, Николь? — рычу я.
Имя, которое она шепчет в ответ, разбивает мой мир на кровавые осколки.
Глава 21
Николь
18 лет
Каковы признаки того, что вы «почти» сошли с ума, отбросили значок «удачи» и помчались к солнцу на неисправном единороге?
Несколько недель я находилась на грани, отделяющей здравомыслие от его более разрушительного антонима. А может, и годы.
Не слишком ли поздно записаться на терапию?
Если подумать, мама наверняка отречется от меня, так что это не вариант… на всю жизнь.
Если только я не закончу вращаться вокруг солнца на своем единороге, в конце концов, и меня не зажарят заживо.
Есть ли у них психотерапевт в аду?
Не сомневаюсь, что направляюсь туда по скоростному шоссе, учитывая все то вуду, которое я творила в своей голове.
Каждое воображаемое заклинание направлено на девушек, которые продолжают держаться за руку Дэниела, будто она из золота.
Это не так.
Он просто мужеложник, и я ненавижу это, и его, и всех девушек, которые могут прикасаться к нему, когда я не могу.
Сильная ревность?
Нет, все гораздо хуже. Я граничу с крайней одержимостью.
Это нездорово, токсично и все остальные термины, которыми мой воображаемый психотерапевт будет забавляться.
Я провела исследование, и оно показало, что лучший способ избавиться от нездоровой одержимости это держаться подальше, заниматься спортом и занять мысли.
Сделано, сделано и сделано.
А теперь, удачи в том, чтобы рассказать это моим влажным мечтам о Дэниеле.
С тех пор как он заявил, что ему противно хотеть меня, он стал появляться со всеми девушками перед моим лицом, словно это сумки Прада.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Я никогда не давала ему никакой реакции, всегда пялясь на него и его инструмент свысока в течение часа, будто грязь под моими туфлями была более ценной, чем они.
