Она вернулась в себя раньше, плакала так сильно, как я ее только видел, и призналась во всем, будто не могла остановиться. Словно она ждала всю свою жизнь, чтобы рассказать об этом ужасном опыте. Из того, что она рассказала мне сейчас, Кристофер изнасиловал ее в домике у бассейна.
Я просила его остановиться.
Я умоляла его остановиться.
Это она говорила. Он ударил ее, и она вспомнила все, что произошло с ней после этого.
Боль.
Беспомощность.
Всё.
Все, что произошло, когда я был разбит на куски после того, как узнал от Астрид, что она видела, как Николь занималась сексом с Кристофером.
Когда, на самом деле, он насиловал ее.
Когда, на самом деле, она беззвучно кричала о помощи.
И поскольку мое эго в форме члена, я сказал Николь, что она ничтожество, когда она пришла, чтобы найти меня.
Сразу после того, как ее зверски истерзал этот чертов подонок.
Стены маленькой комнаты смыкаются, и мне приходится глубоко дышать, чтобы не взволновать ее еще больше. Вот что я делаю с клиентами с неустойчивой психикой — становлюсь якорем, за который они могут держаться. Единственная разница в том, что я достаточно отстранен, чтобы делать это с ними.
Я не могу быть чертовски отстраненным с Николь.
Не тогда, когда ее боль течет в моих проклятых венах.
— Почему ты не попросила Астрид о помощи? — спрашиваю я, сжимая челюсть так сильно, что удивляюсь, как она не ломается.
— Я не была уверена, что видела ее. Думаю, у меня было… сотрясение мозга, и… я не знаю, но у меня пошла кровь после того, как он… закончил.
— Ты ездила в больницу?
Мой голос имитирует спокойствие монаха, в то время как внутренности пылают огнем.
Она неистово качает головой.
— Мне стало лучше после нескольких дней самостоятельного лечения.
— Блядь, Николь, черт! Почему ты не написала заявление?
— Я не могла! — теперь уже она сама кричит, всхлипывая. — Мама была бы так разочарована во мне.
— Твоя мать была гребаной преступницей. Она не имела никакого права разочаровываться в тебе.
— Она была моей матерью. Я тогда ничего не знала о том, что она сделала, и что, по-твоему, я должна была сказать? Я пригласила парня к себе, а он меня изнасиловал? Кто бы мне поверил?
— Они бы поверили медицинскому анализу изнасилования, который сделал бы врач. Ты сказала, что у тебя было кровотечение.
— Оно того не стоило.
— Что?
— Вымазывать имена мамы и дяди Генри в грязи не стоило того. Кристофер был сыном заместителя комиссара. Ему бы это сошло с рук. Они бы сказали, что я попросила об этом.
— Но это не тот случай.
— Может, и так! — она отталкивает меня, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Может, я была глупой, одержимой и слепой, пригласив хищника в свой дом. Это случилось, ясно? Это все произошло, так какой смысл было писать заявление?
— Чёртово правосудие, Николь.
— Мне это было не нужно.
— Я вижу. Судя по тому, что у тебя приступы паники и тревоги всякий раз, когда к тебе прикасаются в сексуальном плане.
— Тогда перестань меня касаться! — она разворачивается и распахивает дверь. — У меня все было хорошо, пока ты не вернулся в мою жизнь.
А потом она выбегает.
Я догоняю ее в мгновение ока, практически подхватываю ее и запихиваю в свою машину. Я напоминаю себе, что мне нужно быть более мягким. Что она только что поделилась травмирующим опытом, о котором никому не рассказывала.
Она и тогда пыталась рассказать тебе, но ты отверг ее, как жалкую мерзавку.
Есть ли способ связаться с восемнадцатилетним мной и задушить его до смерти? Чтобы он понял, кто стоял на его пороге тем вечером?
Это была не просто Николь. Это была Николь, нуждающаяся в помощи. Это была Николь, травмированная, уязвимая и слабая, и последнее, что я должен был сделать, это закрыть дверь перед ее носом.
В тот вечер, когда Астрид сказала мне, что видела, как Николь и Кристофер занимались сексом, я помню, что увидел черноту. Помню это так хорошо.
Это момент, сформировал мою задницу и превратил меня в ненавистника блондинок.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Но когда мир разлетелся на куски у меня на глазах, я притворялся, что все в порядке, и даже дразнил Астрид по поводу ее отношений с Леви.
Я вел себя нормально, пока мое сердце истекало кровью.
Я улыбался, пока меня разрывали изнутри.
Потом, когда Астрид, мой брат и я собрались вместе, чтобы поиграть в боулинг, я помню ощущение конца света, которое сковало мой позвоночник.
Помню, что не слышал ни слова из того, что они говорили. Звуки и цвета стали серыми, и я находился в нескольких секундах от срыва.
Поэтому я сказал им, что иду за выпивкой. Вместо этого я поехал прямо к дому Астрид. К Николь.
Мне нужно было поговорить с ней.
Спросить, какого черта она выбрала другого.
Потом я вспомнил, что я появлялся с девушками у неё на глазах, будто они были блестящими игрушками. Вспомнил, что она часто называла меня другом-неудачником Астрид и смотрела на меня с аристократическим видом.
Я вспомнил, что я был никем.
Но я простоял там, как гад целый час, пока не убедился, что кто-то из соседей вызовет полицию.
Тогда я отправился в винный магазин, напился самого дешевого виски и позвонил первой же девушке из списка контактов.
Тогда-то Николь и нашла меня.
Промокшая под дождем, с глубокими, темными и немного безжизненными глазами, как мне кажется.
Вот так мы и добрались до точки.
Когда я сказал ей, что она для меня никто.
Через несколько недель ее мать арестовали за убийство маму Астрид и чуть не убили мою лучшую подругу во время того наезда.
Вскоре после этого Николь исчезла.
А я уехал из Англии в том же календарном году.
— Я никогда не трахал эту девушку, — медленно говорю я, садясь за руль.
Николь, которая прислонилась к двери, подтянув колени к груди, вздрагивает.
— Какую девушку?
— Ту, с которой ты застала меня тем вечером. Я выгнал ее вскоре после того, как ты ушла.
Я напился еще дешевого виски и всю ночь смотрел на гребаный снежный шар, который она мне подарила.
Это был первый и последний раз, когда я узнал, что такое разбитое сердце. Мучительная боль, эпическое похмелье и модельные блондинки с порочным характером.
Это также включало в себя жизнь с сердцем, в котором находилась дыра размером с кулак.
Я заполнял его выпивкой, сексом и светской жизнью, подходящей для викторианских дворов. Но оно никогда не было полным.
Не совсем.
— Не важно, — шепчет она, ее голос призрачный, немного хриплый.
— Это важно для меня. Я не трахал ее в тот вечер, когда тебя ранили, Николь.
— Я поверила в это. — она смеется, затем разражается слезами. — В ту ночь я могла думать только о том, что ты с ней. Думаю, я должна поблагодарить тебя за то, что отвлеклась. Боже, я была такой глупой.
— Ты не глупая.
Она еще больше замыкается в себе, используя свои колени как броню против всего мира.
Людей.
Несправедливости.
Я слишком близок к тому, чтобы ударить кулаком по рулю и неизбежно убить нас обоих.
Если бы я послушал ее тогда, если бы я не был так погружён в собственную задницу и так настроен на свою наивную сердечную боль, я бы увидел это.
Я бы увидел ее сокрушение и безмолвную мольбу о помощи.
Но я не увидел.
И все последующие недели я активно притворялся, что она вредитель.
Она тоже не смотрела на меня. Даже своих обычных взглядов или надменных замечаний не было.
В тот день, когда с Виктории Клиффорд слетела маска и полиция арестовала ее, Николь сломалась, и, возможно, это произошло не только из-за того, что она узнала, что ее единственный родитель монстр. Возможно, она позволила миру увидеть свои редкие слезы из-за боли, которая гноилась внутри нее в течение нескольких недель.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
После того как полицейские вывели ее мать из комнаты, я обхватил Николь за плечи и повел ее в коридор. Несмотря на то, что рана, которую, как я думал, нанесла она, была свежей, кровоточила и отказывалась затягиваться, я все еще ощущал укол в сердце, наблюдая за ее состоянием.
