С чем бы ни сравнивали магию, она всё-таки была похожа на некий язык. Так же, как и язык, учебники и учителя трактовали её как некую упорядоченную систему для образовательных целей, но на самом деле магия была сочетанием хаотичности и организованности. Магия следовала правилам лишь тогда, когда ей этого хотелось, а исключений и одиночных случаев было столько же бесконечно много, сколько и правил. Эти Исключения были указаны с помощью звёздочек, крестиков, и множества других природных обозначений, которые зазывали читателя пересмотреть столько сносок, что они перегружали поля таких магических справочников, как Талмудские комментарии.
Это и было намерением Маяковского — сделать так, чтобы они запомнили все эти мелочи, и не только запомнили, но также поняли и усвоили их. У лучших волшебников был талант, рассказывал он своей пленённой, молчаливой аудитории, однако у них также были странности под капотом их мыслительной машины: тонкая, но мощная, связная и перекрёстная проверка двигателей, необходимая для доступа, манипулирования и управления этими огромными объёмами информации.
В первый день Квентин ожидал некую лекцию, однако вместо этого после того, как Маяковский заколдовал их гортани, он показал им некое подобие монашеской клетушки — маленькую комнату с каменными стенами, высоким зарешёченным окном, стулом и квадратным деревянным столом. Полка с магическими тренировочными книгами была прибита к стене. В комнате был чистый, пропитанный трудолюбием воздух, из-за того, что здесь недавно энергично прошлись метлой из берёзовых веток.
— Садитесь, — сказал Маяковский.
Квентин сел. Профессор расположился прямо напротив него, они сидели один на один, как игроки в шахматы. На столе лежали молоток, кусок дерева, коробка гвоздей, лист бумаги, и маленькая обернутая в бледный пергамент книга.
Маяковский стукнул по листу бумаги.
— Заклинание Леграндова Молота. Вы его знаете?
Его знали все. Это было стандартное учебное заклинание. Простое в теории — всё, что требовалось, это гарантия, что забиваемый гвоздь войдёт прямо, одним ударом, — однако чрезвычайно кропотливое в плане тонкостей. Оно существовало чуть ли не в тысяче разных преобразований, в зависимости от
Обстоятельств. Исполнение Леграндова Молота было в разы сложнее, чем забивание чёртова гвоздя традиционным способом, но оно пригодилось в учебных целях.
Маяковский постучал по книге ногтем большого пальца.
— В данной книге каждая страница описывает некий набор Обстоятельств. Везде всё по-разному. Понятно? Место, погода, звёзды, времена года — вы увидите. Вы пролистываете страницу, выбираете по одному заклинанию на каждое Обстоятельство. Хорошая практика. Я вернусь, когда вы изучите книгу. Хорошоо?
Русский акцент Маяковского становился хуже к концу дня. Он упускал спряжения и определённые артикли. Маяковский закрыл за собой дверь. Квентин открыл книгу. Некто с не очень хорошей фантазией написал на первой странице: «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ». Что-то подсказывало Квентину, что Маяковский заметил данную надпись, но предпочёл её оставить.
Вскоре Квентин знал заклинание Леграндова Молота лучше, чем ему хотелось бы знать какие-либо заклинания вообще. Страница за страницей Условия, перечисленные в книге, становились всё более и более эзотерическими и противоречивыми. Он применял заклинание Леграндова Молота в полдень и в полночь, летом и зимой, на вершинах гор и в тысяче ярдов под поверхностью Земли. Он произносил заклинание под водой и на поверхности Луны. Он применил его ранним вечером во время снежной бури на пляже острова Мангарева, которой, конечно же, там никогда не произойдет, так как Мангарева является частью французской Полинезии в южной части Тихого океана. Он произносил заклинание как мужчина, как женщина, и однажды — это действительно важно? — как гермафродит. Он творил его в гневе, в состоянии амбивалентности, и с огромным разочарованием.
Затем во рту у Квентина пересохло. Пальцы онемели. Он четыре раза получил молотком по большому пальцу. Деревянный блок был теперь забит плоскими железными головками гвоздей. Квентин беззвучно застонал и позволил голове откинуться на жёсткую спинку стула. Дверь распахнулась, и профессор Маяковский вошёл, позвякивая подносом.
Он поставил поднос на стол. Там оказалась чашка горячего чая, бокал воды, тарелка с куском лёгкого европейского масла и толстым ломтём хлеба, приготовленного на закваске, и стакан, содержащий нечто, что впоследствии оказалось перечной водкой, налитой до уровня двух пальцев, половину из которой Маяковский выпил сам до того, как поставил поднос на стол.
Когда он допил, то тяжело ударил Квентина по лицу.
— Это чтобы вы усомнились в себе.
Квентин уставился на него. Он поднял руку к щеке, думая: «Этот человек долбанный псих. За пределами этих стен он способен сделать с нами что угодно».
Маяковский вновь вернул книгу на первую страницу. Он перевернул клочок бумажки с заклинанием на другую сторону и постучал по нему. На задней стороне было написано другое заклинание: Колдовское Вытаскивание Гвоздей Буджолда.
— Начните снова, пожалуйста.
Вот так облом.
Когда Маяковский ушёл, Квентин встал и потянулся. Обе коленки хрустнули. Вместо того, чтобы начинать сначала, он подошёл к крошечному окну и посмотрел на лунные белоснежные равнины. Абсолютная монохромность пейзажа начала вызывать у него цветовые галлюцинации. Солнце совсем не двигалось.
Так и прошёл первый месяц Квентина в Южном Брейкбиллс. Менялись заклинания и Обстоятельства, но комната была та же самая, и дни всегда, всегда, всегда были те же — пустые, беспощадные, бесконечные, повторяющиеся пустоши. Грозные предостережения Маяковского были полностью оправданы и, возможно, слегка преуменьшены. Даже во время худших моментов в Брейкбиллс Квентин всегда имел мелочное подозрение, что, будучи там, он убегает от чего-то, что жертвы, которые требуют его учителя, как бы ни были велики, были слишком дёшевы по сравнению с вознаграждением, которое он ждал, когда станет волшебником. В Южном Брейкбиллс он впервые почувствовал, что соотношение цены и качества начинает равняться.
И он понял, почему его послали сюда. То, что просил у него Маяковский, было невозможно. Человеческий мозг не был способен поглощать такие объёмы информации. Если бы Фогг попытался применить такой режим дома, в Брейкбиллс, то случился бы бунт.
Трудно было оценить, как справляются остальные. Они встречались во время приема пищи и сталкивались в коридоре, но из-за запрета на разговоры они не общались, а просто глазели друг на друга или пожимали плечами, не более. Их взгляды встречались над столом для завтрака и расходились. Глаза Элиота были пусты, и Квентин предположил, что его собственные выглядят так же. Даже всегда оживлённое лицо Джэнет было замёрзшим и ледяным. Не было послано ни одной записки. Колдовство, удерживающее их от переговоров, было глобально: даже их ручки не смогли бы писать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
