Прошли дни, или недели, или даже года. Кто знал, кого это заботило? Квентин никогда не ощущал такого спокойствия и удовлетворения. Он забыл о своём человеческом прошлом, о Брейкбиллс и Бруклине, о Джеймсе, Джулии, о Пенни и Декане Фогге. Зачем зацикливаться на них? У него больше не было имени. У него больше не было личности, да он и не хотел. К чему вообще были все человеческие мелочи? Он был животным. Его задача — перерабатывать жучков и растения в жир и мускулы, в перья, в полёт и преодолённые мили. Он подчинялся только своей стае, потокам ветра и законам Дарвина. И подчинялся тем силам, которые посылали его лететь невидимыми магнитными путями, всегда на юг, к суровому каменистому побережью Перу, к приюту в вершинах Анд и необъятной синеве Тихого океана. Он никогда не был счастливее.
Хотя сейчас лететь становилось всё тяжелее. Они останавливались все реже и в более экзотичных местах, расстояния между остановками были более большие и выбранные для них заранее. Но, преодолев полторы мили, одним глазом следя за скалистыми Андами и чувствуя пустоту желудка и боль в грудных мышцах, он увидел, как что-то мелькнуло в лесу, в ста милях внизу под ним. Квентин был почти уверен, что они пролетали мимо только затонувшего футбольного поля или заброшенного бассейна где-то в разрушенной деревне коммунистического Сияющего пути Перу, где проливные дожди размыли почти до основания затяжные химические испарения хлора.
После долгого тропического перерыва опять становилось холодно. Из Перу они летели в Чили и высушенные ветрами Патагонские пампасы. Теперь их стая была тощей, жировые запасы гусей истощились, но никто не сворачивал назад и ни секунды не колебался, когда они пролетали самоубийственно близко от самого мыса Горн, по синему хаосу пролива Дрейка. Их невидимый путь не потерпит отклонений.
Больше не было весёлого кряканья в стае. Квентин бросил взгляд на другую сторону клина и увидел чёрную пуговку глаза Джэнет, горящий яростной решимостью. Они провели ночь на чудесной барже, идущей по глубоким водам и нагруженной товарами, листьями водяного кресса, люцерной и клевером. Когда из-за горизонта показался мрачный серый берег Антарктики, они приветствовали его не с облегчением, а с коллективным смирением. Они не испытывали уважения. Гуси не принадлежали этой земле, потому что не рождались там, или никогда не возвращались туда. Он видел магнитные пути, появляющиеся в воздухе, рассекающие пространство с другой стороны, как линии долготы, собирающиеся по полюсам глобуса. Клин Брейкбиллс летел на большой высоте, серые волны под ними отчётливо виднелись сквозь две мили сухого, солёного воздуха.
Вместо пляжа виднелась гора валунов, на которых медленно толпились странные, глупые пингвины, а затем — пустой белый снег заледеневшего черепа Земли. Квентин устал. Холод терзал его маленькое тело через тонкую курточку перьев. Он не представлял, что держит их в воздухе. Если один из них упадёт, Квентин точно знал, они все бросят, сложат крылья и упадут в фарфоровую белизну снега, который с радостью поглотит их.
А они всё следовали за путём, будто их вела волшебная лоза. Путь изогнулся вниз и они с благодарностью спикировали вслед за ним, принимая потерю высоты взамен на огромную скорость и с радостью ощущая облегчение в горящих крыльях. Теперь Квентин видел, что здесь, в снегу, стоял каменный дом, выделяясь на безликой равнине. Это было человеческое жилище, и обычно Квентин бы мспугался его, обделался бы над ним и улетел, забыв.
Но нет, вопросов не было, их путь оканчивался именно здесь. Он обрывался она одной из заснеженных каменных крыш дома. Они были достаточно близко, чтобы Квентин увидел человека, который стоял там, ждал их, держа длинный посох в руке. Желание улететь было сильным, но изнеможение и, что сильнее, логика, которая вела их по магнитному пути, были сильнее.
В самую последнюю секунду он подобрал крылья, и они поймали ветер, будто парус, на последних остатках кинетической энергии, прервали падение. Он шлепнулся на заснеженную крышу и лежал, пытаясь отдышаться. Его взгляд стал пустым. Человек не шевелился. Ну и чёрт с ним. Пускай делает, что хочет, хоть общиплет, выпотрошит и зажарит, Квентину было все равно, пока он мог наслаждаться блаженными минутами покоя своих до боли уставших крыльев.
Человек изогнул свой бесклювый, мясистый рот, произнося странные слова, а затем стукнул основанием посоха по крыше. Пятнадцать бледных, голых подростков лежали в снегу под белым полярным солнцем.
Квентин очнулся в пустой белой комнате. Он не мог предположить, сколько из ближайших двадцати четырёх часов он спал. Его грудь и руки были все в синяках и болели. Он взглянул на свои грубые, розовые, человеческие руки, с короткими пальцами без перьев. Он поднёс их к лицу и прикоснулся. Вздохнув, Квентин смирился с тем, что он снова человек.
Он был в маленькой спальне, где всё было белым — белое постельное белье, выбеленные стены, его белая пижама из грубой ткани, белая кровать и тапочки, ожидающие его на холодном каменном полу. Судя по виду, открывающемуся из маленького квадратного окна, Квентин понимал, что он на втором этаже. Перед его взглядом открывалась картина белого неба, со снежинками, тянущегося к горизонту абстрактной линией в неизмеримой дали. О, Боже. Во что он ввязался?
В пижаме и тонком халате, который висел на крючке на двери, Квентин вышел в коридор. Он спустился в тихий, просторный зал с бревенчатым потолком. Он был таким же, как и обеденный зал в Брейкбиллс, но атмосфера была как на лыжной базе в Альпах. Большую часть зала занимал длинный стол со скамейками.
Квентин сел. На другом конце стола в одиночестве сидел мужчина, держа в руках чашку кофе и мрачно глядя на остатки щедрого завтрака. Он был высоким, но сутулым, с волосами песочного цвета, слабовыраженным подбородком и небольшим животиком. Его халат был белее и более пушистым, чем у Квентина. Глаза мужчины были неяркими, водянисто зелёными.
— Я позволил тебе поспать, все остальные давно проснулись.
— Спасибо, — Квентин подвинулся так, чтобы сидеть прямо напротив мужчины. Он начал искать среди оставшейся посуды и тарелок чистую вилку.
— Ты находишься в Южном Брейкбиллсе, — мужчина говорил ровным тоном, с лёгким русским акцентом, не глядя при этом на Квентина. — Мы в пяти милях от Южного Полюса. Ты пролетел через море Беллинсгаузена на пути сюда из Чили, через регион под названием Земля Элсуэрта. Её называют частью Земли Мэри Бэрд в Антарктике. Адмирал Бэрд назвал её в честь своей жены.
Он самозабвенно растрепал свои взъерошенные волосы.
— Где все остальные? — спросил Квентин. Казалось, не было никакого смысла вести себя формально, так как на обоих были надеты халаты. И холодные оладьи были чудесными. Он не осознавал, насколько был голоден.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
