32 памятников в честь участников похода Ингвара и его самого к числу бесспорно связанных с этим событием стел можно с определенными оговорками отнести еще только два памятника: № 24 и 25, в которых упоминается поход в Серкланд. Тем самым число достоверно Ингваровых камней на настоящее время не превышает 25.
Датировка рунических камней в целом неоднозначна, несводима к узкому промежутку времени и осложнена индивидуальными вкусами мастера-рунографа и заказчиков[445]. Наиболее важными показателями времени создания того или иного памятника являются тип орнамента (количество рунических змеев, формы их головы, хвоста, наличие лап, композиция, включение орнаментальных змеев и лент и пр.) И палеографические особенности надписи (употребление пунктированных рун и др.). Судя по орнаментике, Ингваровы камни относятся ко времени до возникновения специфического преломления стиля Урнес в рунографии (рунический змей имеет голову, изображенную в профиль, с миндалевидным или каплевидным глазом и удлиненными ушами, его туловище обретает лапы и образует сложную композицию в форме восьмерки, переплетенной лентами – туловищами малых змеев), которое, как полагают, появляется не ранее 1060-х гг. В подавляющем большинстве случаев руническую надпись на Ингваровых камнях несут один или два соединенных связками змея. Их головы чаще всего изображены сверху (круглые глаза расположены по бокам головы), реже – в профиль, но форма глаза еще круглая, а овальные уши перпендикулярны голове. Ни в одном случае нет дополнительных оплетающих рунического змея лент или змеев. Рунические змеи располагаются по контуру камня. Все это указывает на достаточно раннее время создания памятников – не позднее середины XI в. Для памятников с головой змея, изображенной сверху, А.-С. Грэслунд предлагает датировку первой половиной XI в. Памятники с руническим змеем, голова которого изображена сбоку, но имеет круглый глаз и округлые, стоящие торчком уши, она относит к типу I и датирует его примерно первыми сорока годами XI в.[446] Вместе с тем палеографические особенности многих надписей: употребление пунктированной руны е, смешение рун R и r и др. – указывают на то, что памятники были установлены ближе к середине XI в. Поэтому, хотя точное время изготовления того или иного памятника установить невозможно, весь комплекс камней можно датировать 1040–1050-ми гг., что согласуется с приведенной в саге и исландских анналах датой смерти Ингвара.
Если датировка Ингваровых камней не несет новой информации, то топография памятников (см. карту) представляет большой интерес. Подавляющее их большинство происходит из трех областей: Сёдерманланда, Упланда и Вестманланда, причем из районов, прилегающих к озеру Меларен (Mälarområdet). При этом количество памятников в Сёдерманланде значительно больше, нежели в Упланде – 14 и 9 соответственно. Показательно, что часть отдаленных от Меларен камней в Сёдерманланде и единственный памятник в Эстеръётланде находятся вблизи от побережья Балтийского моря. Однако и в округе озера Меларен памятники не распределены равномерно. Наибольшая их концентрация отмечается на южном берегу озера в районе Стрэнгнэса-Мариефреда, откуда происходят шесть камней. Еще три камня находятся к востоку и западу от Стрэнгнэса, также на берегу озера Меларен. Другое, хотя и меньшее по количеству скопление памятников располагается к югу от Упсалы: здесь известно пять камней. Очевидно, эти скопления Ингваровых камней отмечают районы, откуда рекрутировалось наибольшее число участников похода, своего рода эпицентры организации экспедиции[447], что проливает некоторый свет и на родственные связи Ингвара, и на состав участников похода, и на его характер.
Рунические надписи не содержат абсолютно никакой информации о предках или происхождении Ингвара. Высказывавшиеся предположения о его родстве с Олавом Шётконунгом и тем самым принадлежности к династии Инглингов, конунгов Свеаланда (Средней Швеции), исходят не из содержания рунических надписей, а из сообщения «Саги об Ингваре»[448]. Единственное надежное известие о родственных связях Ингвара касается наличия у него брата (родного или сводного) по имени Харальд (№ 7). Но именно эта информация и входит в противоречие с сагой, которая не знает братьев или сестер героя. Очевидно также – из текста той же надписи, – что отец Харальда (и Ингвара, если они родные братья) ко времени установки памятника уже умер, поскольку памятник был заказан только матерью Харальда – Толой. Наконец, если в честь Ингвара был поставлен другой, не сохранившийся до наших дней памятник, то не исключено, что Тола была матерью не только Харальда, но и Ингвара.
Если Ингвар и не принадлежал к среднешведской королевской династии, его социальный статус и авторитет тем не менее были очень высоки. Максимальная концентрация камней в округе Стрэнгнэс-Мариефред, свидетельствующая о том, что отсюда происходила значительная часть воинов, и установка здесь же памятника в честь брата Ингвара заставляют предполагать тесную связь его семьи и его самого именно с этой округой[449], а не с уппсальским доменом шведских конунгов. Жители ее, очевидно, хорошо знали Ингвара и охотно откликнулись на его призыв, т. е. он должен был быть не просто известен в округе, но и считаться заслуженным и удачливым викингом, способным принести удачу, славу и богатство своим спутникам.
Каковы были эти спутники – во всяком случае те, память о которых была увековечена на камнях, – стоит присмотреться особо. Камни установлены в память о 24 участниках похода Ингвара (табл. 8).
Таблица 8
Участники похода Ингвара
В первую очередь следует отметить, что все спутники Ингвара происходили из весьма зажиточных семей, принадлежавших к социальной элите. Об этом безусловно говорит сам факт воздвижения камней в их честь, что могли себе позволить далеко не все.
Более того, в память одного из участников похода было установлено два камня (№ 15, 16 и еще один в память о его сыне), в нескольких случаях семьи человека, погибшего с Ингваром, посвящали памятники и другим своим членам. Среди известных нам людей Ингвара – три капитана кораблей (№ 14, 15–16, 18), один из которых (по меньшей мере) был и владельцем корабля (№ 18). Один из погибших называется «добрым воином» (№ 22), что, как считали А. Рупрехт и К. Рандсборг, является не хвалебным выражением, а определением повышенного статуса воина в дружине[450].
Как явствует из присутствия в орнаментике камней различных типов крестов, а в тексте – инвокационных формул, призывающих Бога помочь душе погибшего (табл. 9), подавляющее большинство участников похода (по крайней мере 18 человек) или их родичи были христианами.
Чрезвычайно любопытен и возрастной состав известных нам участников похода. Наиболее часто заказчиками камней выступали родители, т. е. в походах участвовали молодые неженатые люди[451]; в группе же Ингваровых камней больше всего памятников, установленных в честь отца его сыновьями, – 9. Равное количество стел – по 7 сделано родителями в память о сыне и братьями в память о брате. Лишь один памятник воздвигнут, вероятно, женой участника похода (№ 10), который в этом случае являлся зрелым воином и может быть причислен к первой возрастной группе. Таким образом, 10 из
