пахнут болотными травами, а в глазах отражается прошлое.
Но что-то ему мешает.
Нечто, что он не может поймать. То ли сердце сбивается с ритма на каждый десятый такт, то ли золотые струны магии вибрируют с дребезгом, то ли…
Он ловит бегущую в укрытие девчонку, сжимает ее горло тонкими пальцами, смотрит в глаза и впивается поцелуем в распахнутый в крике рот. Ее тело дергается, сбрасывая старую кожу и обрастая новой – зеленоватой, с проблесками серебра. Будет болотной ведьмой, как Айна.
Она падает к его ногам, уже готовая служить, обнимает колени и рычит на соперниц.
Но – все не то. Не то.
Длинноволосые ведьмы с огненными глазами, безумные лошади, взрывающие копытами плоть серой реки, хитрые рыжие карлики, рассыпающиеся из здания банка, как монеты из кармана, – все это уже было, было…
Раньше.
Тысячи лет назад, на заре времен.
Ирн садится прямо на холодную землю на вершине холма и оглядывает мир, превращенный в ад.
Две мысли его терзают.
Одна – про то, почему побежденный король бетонного мира не пытается защитить своих людей.
Вторая – о том, что победа кажется слишком… чужой. Ирн просто повторяет то, что уже было создано когда-то. У всех существ, в крови которых бьется его магия, есть имена – и они ему слишком знакомы.
Он не выдумал ни одного нового.
И еще.
Где-то далеко-далеко под землей ему чудится зов.
50. Кристина
Санаторий хранил остатки былой роскоши. Мозаичные панно с крепкими колхозницами, собирающими желтые снопы пшеницы, и румяными физкультурниками в белых майках и шортах, несущими флаги когда-то братских республик, украшали широкие светлые холлы. Олимпийский бассейн с облупившейся голубой плиткой обнесли полосатыми ленточками, но душевые и комнаты для водолечения все еще работали. Зимний сад зарос, превратившись в непролазную чащобу, но деревянные скамейки под пальмами пахли свежей краской, а в маленьком пруду резвились серебристые рыбы.
В палатах на двоих сделали свежий ремонт, но пластиковые окна и многофункциональные кровати не могли перебить въевшуюся атмосферу прежних времен – розетку можно было найти в шкафу, а на подоконниках не разрешалось держать ничего, за исключением книг и журналов.
Телефон Кристине взять запретили – ей вообще ничего не разрешили забрать из дома. Зато выдали ночнушку, простенькое белье, халат в цветочек и тапочки.
Зачем ей что-то еще?
На улицу, где извилистые дорожки покрывал нетронутый снег, ее не выпускали. Кажется, туда вообще никто не выходил. Работники санатория жили в отдельном здании. Впрочем, они снаружи не показывались, переходили из корпуса в корпус подземными коридорами. Большая часть санатория скрывалась под землей, кроме палат для избранных и холлов, где стояли телевизоры, с девяти утра до десяти вечера крутившие художественные фильмы.
Даже столовая, огромная, гулкая, светлая – пряталась под землей, атмосферу воскресного утра в ней создавали фальшивые окна с подсветкой, скрытой за полупрозрачными занавесками.
Врачи с Кристиной обращались ласково и подобострастно. Ей это не нравилось. Однажды она попыталась поговорить нормально, но дружелюбная, называющая ее «девочка моя» гинеколог бросила на нее испуганный затравленный взгляд и стала совсем ласковой, а в голосе сразу появились нервные писклявые нотки.
Когда Алексей привез Кристину сюда, первый осмотр прошел в его присутствии. Он хотел услышать подтверждение слов Кристины и Киндеирна, а также то, что он узнал, применив загадочные артефакты, заряженные сердцем.
Унизительный осмотр и разговор Кристина помнила короткими вспышками. Ее непрерывно мутило от таблеток, которые заставлял принимать Алексей, – или, возможно, от тех вещей, при помощи которых ее проверяли.
У нее взяли множество анализов, устроили массу проверок – а на следующий день повторили.
Ей никто ничего не говорил, но по обрывкам фраз она догадывалась, к чему все идет.
«Этот ребенок точно ее?»
«А чей еще он может быть?»
«Вам платят не за вопросы, а за ответы».
«Я не вижу никаких признаков пересадки яйцеклетки».
«Вы не признаки ищите, признаков не будет. Проверьте ДНК или что там еще нужно!»
«Но как это возможно без пересадки?»
«Что я говорил про вопросы?»
Слишком много сложных слов, прорывавшихся сквозь муть в голове и боль между ног от бесконечных процедур и осмотров. Врачи подтвердили – да, ДНК у ребенка только от Кристины.
«Технически такое – вероятно, а на практике – не представляю…»
«Не ваше дело!»
После того как разобрались с беременностью, принялись хлопотать с чем-то другим. Крови стали брать больше – настолько, что Кристина падала в обморок, и к ней приставили работницу столовой, которая теперь стояла над душой и заставляла доедать все на тарелке: печеночное суфле, салат со свеклой и чесноком, гречку, яблочные оладьи, а потом допивать гранатовый сок. В Кристину столько еды не помещалось, но Алексея здесь боялись больше, чем ее, поэтому мотивация у сотрудников была.
«В ней есть то, что нужно эльфоублюдку. И то, чего у него нет. Всего-то и надо – найти».
«Ты выяснил, как работал реактор?»
«Это было его сердце. И его вырезали, чтобы оно держало мир, понимаешь? Значит, мы можем создать схожий реактор, но из человеческого».
«Твоего?»
«Надеешься от меня избавиться? Нет, конечно».
В какой-то момент все резко закончилось. Алексей уехал, и служащие санатория вздохнули с облегчением. Кристина по-прежнему сдавала анализы каждое утро, доедала все на тарелке, принимала неизвестные таблетки, проходила процедуры, но ее уже не мучили и разрешили гулять в зимнем саду в одиночестве. Она с радостью сбегала туда после завтрака и обеда и даже прохаживалась по пустым коридорам надземных этажей, разглядывая в окна умиротворяющие снежные пейзажи. Еще много спала – делать было совершенно нечего.
Во сне к ней и явилась однажды… песня.
Сначала она ее не запомнила. Лишь проснулась после мутного дневного сна, оставлявшего раньше ощущение духоты, и почувствовала, что впервые за много дней – отдохнула. И проголодалась, что было совсем нереально, учитывая, сколько еды в нее запихивали пять раз в сутки по расписанию.
Пошла в столовую, заглянула в окошко выдачи и, не обнаружив никого из персонала, нагло ухватила большое желтое яблоко из таза с надписью красной масляной краской «Полдник, 1 корп.».
Яблоко было хрустким, твердым и брызгалось соком во все стороны, пока Кристина жевала его по пути в палату. И вроде бы у нее прибавилось сил. Никакие кроветворные салаты и коктейли столько не давали.
Ночью песня приснилась снова.
Кристине казалось, что она лежит, спеленутая по рукам и ногам, под землей, – и не в гробу, а просто в яме. С низкого свода при каждом движении падают
