Он разводит руками:
– Ты еще удивляешься, почему я никогда не спрашивал об этом? Ты бы и слушать не стала, даже не попыталась меня понять.
Я ахаю. Его слова ранят меня до глубины души. Я и не представляла, что мой сын думает так. Я всегда старалась быть рядом с детьми – всегда. Значит, у меня не получилось…
– Как думаешь, почему я писал на форуме про Мэлвина? – продолжает Коннор. – Потому что меня там слушали. Они до сих пор интересуются папой. Для тебя он монстр, но не для меня. И не для них. Для всех остальных я придурок, сын серийного убийцы, но не там, на форуме. Там меня знают. Со мной считаются. Я что-то значу.
Даже не знаю, что ответить. Меня просто выворачивает наизнанку от самого факта существования форума, посвященного Мэлвину Ройялу. Я достаточно начиталась подобного и знаю: там не просто интересуются Мэлвином Ройялом – там поклоняются ему. Просто одержимы им.
Мысль о том, что сын участвует в этом, – один из моих самых страшных кошмаров. Пытаясь оградить детей от того, что натворил их отец, я каким-то образом подтолкнула Коннора к Мэлвину.
Я тщательно подбираю слова:
– Да, он был твоим отцом. Знаю, ты любил его. Но ты хочешь помнить о нем только лучшее, хотя мы знаем, кем он оказался на самом деле.
– А ты хочешь помнить о нем только худшее! – кричит Коннор. – Ты и со мной поступила бы так же, если б я сделал что-то плохое?
Земля уходит из-под ног. Как мой сын мог подумать, что я когда-нибудь перестану его любить? Для меня нет ничего больнее. Коннор даже не представляет, что я просто не могу не любить его. Это все равно как вырвать из груди сердце. И даже тогда каждая клеточка моего тела будет его любить.
Я смотрю сыну прямо в глаза, чтобы он понял: я говорю правду:
– Я никогда не перестану любить тебя, Коннор. Никогда.
Сын скрещивает руки на груди и выпячивает подбородок. Он всегда делает так, когда растерян.
– Ты обещала любить папу и перестала.
– Это совсем другое.
– Почему?
Не знаю, как объяснить ему, что происходит, когда появляются дети: в тебе все меняется, и это научно доказанный факт. Когда люди становятся родителями, у них даже мозги работают по-другому. Любовь на уровне инстинкта – вот что я чувствую к своим детям каждой клеточкой тела.
– Ты – часть меня в том смысле, в каком Мэлвин никогда не был и быть не мог.
– Папа тоже был нашим родителем, – прерывает сын. – Значит, по твоей логике, он тоже любил нас.
И опять скрещивает руки на груди, словно бросая вызов: найду ли я, что возразить.
Я знаю, чего он ждет: чтобы я согласилась с ним. Хочет видеть отца именно таким, потому что смотреть правде в глаза слишком трудно и больно. И какая-то часть меня готова разрешить сыну оставить все как есть. Так проще. И что в этом плохого, в самом деле?
Нельзя. В конце концов Коннор постепенно поймет правду, но она окажется гораздо мучительнее, если много лет цепляться за ложь.
– Некоторые люди ломаются, Коннор. И твой отец оказался таким.
– А если я тоже такой? – Его голос звучит тихо и испуганно.
Я придвигаюсь поближе и крепко прижимаю его к себе. Как было просто, пока он был маленьким: достаточно обнять – и все зло отступало. Как же я ненавижу Мэлвина Ройяла, который оставил сыну такое кошмарное наследство: это из-за него Коннор потерял в веру в себя! Если б я снова могла убить Мэлвина за то, что он сделал с нашими детьми, повторила бы без колебаний.
– Ты не сломался, малыш, – говорю я, целуя сына в висок.
– Откуда ты знаешь?
– Ну, во‐первых, сломленные люди не считают себя такими. Они думают, что идеальны. Раз ты задал этот вопрос, тебе не все равно, что ты за человек и как относишься к другим. Ты любящий, внимательный и чуткий.
Коннор отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.
– А ты ни о чем не догадывалась насчет папы – до того, как…
Ему не нужно заканчивать фразу: мы оба знаем, что именно разделило наши жизни на «до» и «после».
Этот вопрос мне задавали много раз, и я всегда отвечала «нет» – быстро и решительно. Хотя если говорить правду, ответ оказался бы слишком сложным и неоднозначным. Но с Коннором мне нужно быть максимально откровенной.
– Я понятия не имела, что Мэлвин делал с этими девушками. Я никогда не думала, что он способен на такое. – Перевожу дыхание и добавляю: – Но… в наших отношениях возникали моменты, когда я начинала задумываться, способен ли он на жестокость.
Сын удивлен ответом, что вполне понятно: я никогда не говорила об этом никому, кроме Сэма и моего психотерапевта.
– Какие моменты?
Мне не слишком хочется рассказывать пятнадцатилетнему мальчику, как Мэлвину нравилось душить меня во время секса – иногда я даже теряла сознание. Или о темной стороне, которая открылась в Мэлвине, когда я заговорила об этом.
– Может, когда-нибудь расскажу, но не сейчас.
Коннору явно любопытно, но он не настаивает, а спрашивает:
– Ты почувствовала себя виноватой, когда узнала, чем он занимался? Думала, что должна была догадаться и что-нибудь сделать?
– Да.
Я долго винила себя за то, что ни о чем не догадалась. Что не остановила Мэлвина. Спрашивала себя: понимала ли я подсознательно, на что он способен, и игнорировала, поскольку мне и детям опасность не грозила?
– Ты чувствуешь то же самое по поводу Кевина? – тихо спрашиваю я.
Коннор медленно кивает:
– Кевин много чего говорил, но я думал, он просто шутит. Никогда бы и в голову не пришло, что он сделает что-то такое… – Его голос срывается.
Он произносит это с такой болью, что у меня разрывается сердце. Мне невыносимо, какой груз вины обрушился на сына. Я знаю, как тяжело об этом думать, как трудно с этим справиться.
– Я советую тебе не винить себя – и это правильно. Но ты должен сам в себя поверить.
Коннор смотрит недоверчиво:
– А если я мог его остановить?
Я отвечаю сыну то же самое, что и себе, когда думала о том же:
– Даже если б ты мог остановить его, не забывай, что это Кевин решил принести в школу пистолет. Он спустил курок. Нельзя винить себя за то, что добровольно сделал другой человек. И если ты не сумел остановить Кевина, это не значит, что ты за него в ответе.
Я говорю это и, не удержавшись, вздрагиваю. Я столько раз винила себя за то, что не могла контролировать… И не хочу, чтобы мои дети чувствовали то же самое. Не хочу, чтобы они несли этот груз.
Делаю глубокий вдох и продолжаю:
– Да, насчет Кевина. Тебе надо кое-что знать.
Коннор впивается в меня острым настороженным взглядом:
– С ним что-то случилось? Что с ним?
– Он очнулся, – сообщаю я. Понятия не имею, как сын это воспримет. Если есть какой-то шанс, что Коннор причастен к произошедшему, новость должна его встревожить. Кевин может выдать его как сообщника.
Но Коннор чувствует облегчение и даже радость:
– С ним будет все хорошо?
В его голосе столько надежды… Мне приходится напомнить себе, что Кевин был другом Коннора. Логично, что Коннор хочет, чтобы он выздоровел.
– Врачи считают, что да.
Коннор выглядит таким счастливым, и от этого мне гораздо тяжелее сказать, что друг предал его.
– Кевин говорил с полицейскими. Признался, что стрелял.
Коннор фыркает:
– А как он мог не признаться, если там были свидетели? Другие ребята тоже видели, как он достал пистолет.
– Он обвиняет тебя. Говорит, это ты его подтолкнул.
Я внимательно слежу за выражением лица Коннора. Сын по-настоящему потрясен.
– Но это же неправда… – Он смотрит на меня испуганно и беззащитно, как ребенок. – Этого не было. Я ничего не знал. Я совсем ни при чем.
Больно видеть Коннора таким испуганным и подавленным. Особенно когда я не в силах помочь.
– Знаю. – Я кладу руку ему на колено. – Ты никогда так не поступил бы.
Кажется, ему легче от того, что я верю ему. Но остались вопросы, требующие ответов. Вопросы, которые захотят задать и другие и на которые Коннор должен быть готов ответить.
