Вообще-то Федотычу пенсия уже положена, да тянет, все не решается пойти оформить. Ведь на поверку-то выходит, что предъявить — нечего. Жизнь прожита, всю жизнь пахал, а для пенсии маломальской, по сути, нечего предъявить…
На почтамте железнодорожном работа поинтереснее. Оттянул двенадцать часов — и получай свой кровный червонец. Живые деньги — оно надежнее. И за флакушкой бегом. Флакушка, оно и лучше вина, Федотыч считает, и дешевле выходит.
…А Мария, там в Горьком, снова замуж вышла. И умерла потом. Давно уж. Сын писал, что, мол, долго болела мать, рак прилепился. Чудно, Федотыч думает, не курила, не пила, а рачок съел. Тут всю жизнь в угаре, а вроде, как ничего, работает мотор, крутится.
Юрка не забывает старика, пишет иной раз. Хороший парень, спору нет. В гости вот звал. Приезжай, мол, батяня. Погостить, а если захочешь — совсем останешься. Он приезжал, Юрка, лет шесть назад, а может, восемь, тогда они и повидались. Потом писал, что женился, дочка у него. Сейчас, поди, уж года четыре… Куда сейчас к ним ехать, людей смешить? Для них только обуза.
А сын зовет. Хорошо бы сейчас с родным человеком просто поговорить. Ведь и, вроде, среди людей живет Федотыч, а, вроде, как бы один. Пообщаться-то не с кем, душу излить. Сам с собой иной раз разговаривает. Или с голубкой бесхвостой, что к нему на карниз прилетает. Давно уж он ее подкармливает хлебными крошками. Жалеет, тоже убогая. За жизнь спросит, что, мол, тянешься еще, как и я, не сдаешься? Она крошки жадно хватает, подпрыгивает аж, а Федотычу кажется, что имеет что-то ему сказать. А когда поддатый, так сам за нее и ответы придумывает: слышит их, вроде… А с кем ему больше общаться? Телевизор иногда включает. И то если футбол или хоккей. Или там бокс, это уж он не пропустит, если на ногах держится. Книг не читает. Хотя нет, читает одну книгу. Уже лет десять подряд читает. Достает, нет-нет и перелистывает, уж больно здорово она его за душу взяла. Название той книге «Старик и море», а автора фамилию — ну, никак не может запомнить. Кубинская, видать, фамилия (там ведь про Кубу пишется) — трудная. Попалась ему книженция эта на шабашке, в деревне. Был там у них один парень молодой, все книжки почитывал в свободное время, или, как смеялись над ним, знакомые буквы выискивал. Ну, так вот с тем парнем — а как его звать? Начисто вылетело — пошел Федотыч в магазин. А там, в сельпо, все вместе тогда продавали: табак, коньяк, флакушки. И книги тут же. Так вот увидал пацан те книжки — хвать — сразу три штуки. Клевая, говорит, штучка, порекомендовал бы я тебе почитать. Да, без понту, не дойдет до тебя, ты же темный. Азия. А, между прочим, автор вот за эту книженцию Нобеля огреб. Не кисло? Знаешь, сколько можно флакушек на Нобеля отцепить? Вагон, не вагон даже, эшелон. Да еще цистерну… И заржал, волосатый. А старик не обиделся, не в его привычках тогда уже было обижаться. Но книжку тоже купил, благо цена сходная, всего пятнадцать коп…
Сюжет там простой — проще пареной репы. Ну, поймал старик рыбу, ну, акулы ее сожрали. Да не все так просто, суть поглубже сидит. И читает ее Федотыч, перечитывает замусоленные уже страницы, и все копается, на себя прикидывает и так, и этак. И что, думает, тот патлатый там понял? Эта книга не для шпаны зеленой, эта книга для стариков. И автор той книги — как его? — нет, не вспомнить, пацан говорил, застрелился. Не верит старик: чего ему стреляться? Это ведь только от полной безысходности можно руки на себя наложить. Как тот немец в Югославии. А Федотыча еще не тянет на тот свет, успеется, всему свое время. Не за горами уже, конечно, но погоди, повремени. Все там будем…
А почему же старику снились львы? Федотычу самому, в кошмарных снах, — так только самолеты…
Полежал Василий Федотыч, подремал. Проснулся, «освежился» чуть-чуть. Поставил стакан на место: для приема «коньяка с резьбой» у него один стакан, постоянный. Потому как неистребимый дух от него, неотмываемый. И хоть гостей почти не бывает у него, не приведи боже случайно если кто нюхнет…
Достал письма сына, очки нашел. Сидит перечитывает. И так всегда в таких случаях одни и те же мысли в голову лезут: а что, если? Может, махнуть все же? Сесть, прям, уехать? Сейчас, сегодня. Или уж никогда. И деньги есть, билет, тем паче половинный, как фронтовику, участнику. Он ни разу им и не воспользовался, не ездил давно уже никуда. Льгота все ж, а ему, вроде, ни к чему. Да и другие льготы тоже… Участникам положены кое-какие дефицитные вещи, продукты там, каких на обычных полках не увидишь. Но не для него это все. Кто-то там в семью несет, детям, внукам. А ему для кого?
Один раз только выручило его удостоверение, хорошо выручило. Домой пробирался чуть тепленький. Так в собственном дворе два милиционера остановили. Усекли, видать, что нетверд старик на ногах. Перво-наперво — документ. Напугался Федотыч, книжечку свою заветную тянет. Старший почитал, вернул: идите, говорит, папаша, поаккуратней только. А второй поинтересовался: далеко ли вам, помочь, может? Молодые ребята, наверняка, шевельнулось у них что-то. А Федотыч поскорей тягу. Пронесло!
А мысли все к тому же. Это ведь не случайно, думает, деньги под ногами валяются: это судьба, может, еще шанс дает. Последний, может, шанс…
А что, думает, и уеду. Уеду, пропади все пропадом! Доживу остатки, как человек. А то внучку свою ни разу не видел, а ведь дед!
И смотрит на фото, смотрит: там Юрка с дочерью на руках.
Господи, шепчет про себя, уеду!
Вот выпью, думает, еще немножко и буду собираться. Потом запру комнату и на вокзал пойду. Куплю билет, сяду в вагон. Господи, просто-то все как! Напьюсь чаю и на верхнюю полку залягу. И колеса тук-тук-тук, станции мелькают, полустанки, деревни, города… А ночью — огни. Море огней. А я смотрю себе, лежу и смотрю, как они проносятся мимо…
Приеду и в магазин пойду. В игрушечный. Покупать куклу внучке. Или нет, мишку плюшевого. Подарок от деда! Пусть играет девочка…
* * *
В этот раз Федотыч запил надолго. Соседи недоумевали: откуда старый синяк деньги берет? Ведь давно уж, вроде, на подработку не ходит, не берут, видно. Ни на почтамт, ни на винзавод. Неужто, думают, украл? Вот ведь до чего с этой пьянкой докатиться можно!
А Федотыч, бледный, опухший, трясущийся, с длинными растрепанными, серыми от седины волосами, выползал по утрам, когда большая часть обитателей «барака» уходила на работу, и нетвердыми ногами ковылял через дорогу в «Ландыш». Затем со скрипом поднимался к себе, преодолевая сто восемь ступенек. Ему ли не знать, сколько их! Тут и к бабке можно не ходить… Запирался на два оборота.
Он даже не заметил, грешным делом, как на смену старому году пришел новый год — это его не волновало. Да и не до того было: он думал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
