Он повернул коня и тем избежал верной гибели.
Дворяне же, свидетели этого, быть может, поверили, что короля спас какой-нибудь добрый отшельник или святой. А может, им стало страшно, что король читает чужие мысли и чует измену. Быть может, это заставило их изменить свои тайные мысли?
Нет. Ни один летописец, придерживающийся правды, ничего об этом не сказал.
Вельможи ждут только удобного случая, и, когда королю придется туго, они наверняка устроят заговор.
МЕЧТА КОРОЛЕВСКОГО СЕРДЦА
Куманская конница вторглась в Австрию, и король Пршемысл провел в Венгрии много победоносных битв; когда же после новых походов заключен был мир и, казалось, окончена была вражда с герцогом Баварским Генрихом, король вернулся к жене. Этот период между двумя войнами был как пауза между двумя поцелуями возлюбленных. Это — время, наполненное словами короля, и любовью, и нежностью, и мирными трудами. Пршемысл видел, что мир уже приносит плоды, и чувствовал, что его усилия близятся к завершению. Его наполняла надежда, что Бог даст ему сына, которому он сможет передать все, чего достиг.
А певцы при его дворе задумывались, под каким именем воспеть Пршемысла, какой хвалой осыпать его в песнях. И вот, когда они так рассуждали, им представился удобный случай войти с толпой придворных в королевские покои. Там была и королева. Она улыбалась, и это внушило певцам мысль, что она не разгневается, если они спросят ее. И сказал один из них:
— Королева! Почтение, любовь, горячая преданность и желание, чтобы добрый Бог дал тебе все, что избрало твое сердце, настолько переполняют нас, что пересиливают даже робость, какую испытывают в твоем присутствии простые люди, хотя бы и мастера в своем искусстве. И вот, поскольку стеснительность наша побеждена, мы не можем не обратиться к тебе и не высказать того, что кипит в наших сердцах: здрава буди, королева! Да цветет долго милость, что увенчала твою главу, — милость, ниспосланная Богом в знак того, что ты — орудие его предначертаний! Прими же сие приветствие и ласково ответь нам, чтобы мы в простоте своей и преданности могли задать тебе единственный вопрос!
— Дело мастеров — говорить, — ответила Кунгута, — дело же королевы выслушивать речи и просьбы. Говорите!
— Королева! Король, герцог и победитель во множестве битв Пршемысл, однажды привлек внимание каринтийского мастера к легенде о царе Македонском. Когда этот мастер слова с большим искусством обработал понравившуюся королю тему и спел ему свою поэму об Александре она не удостоилась похвалы. Ах, королева, ты, которая знаешь все движения Пршемысловой мысли, открой нам, куда теперь устремились его пристрастия, какими путями шествует его приязнь, ибо наш брат неважно разбирается в перепутьях королевских мыслей и может оступиться и вместо похвалы заслужить порицание. Вот я сложил прекрасную песнь, зная, что у озера Рабница король одержал великую победу. Знаю также, что край тот дороже королю всех прочих когда-либо завоеванных им земель. И я сочинил об этом великолепную песнь, но дошло до меня, что король и слышать не желает о Рабнице, что отдал он тот край, не удержал за собой ничего, кроме надежды на долгий мир. Песнь моя стоит хорошего поместья, но теперь мне остается только бросить ее в огонь!
И ответила Кунгута:
— Сердца королей пылают таким пламенем, что ни вы, ни я не можем смотреть на него. Мы не увидим сути. Всегда будет от нас сокрыто что-то волнующее короля. Мы всегда будем ошибаться, ибо как взлетают птицы? Куры так, орел — иначе, и жаворонок — по-своему!
Но в мечтах и в мыслях, которые постоянно возвращаются в мою душу, угадываю я пристрастие короля к мирным трудам. Вижу его улыбку, когда начальник монетного двора докладывает ему о запасе серебра, когда процветает основанный им новый город, когда бургграф и земский начальник, и писарь, ведущий земские книги, приходят к нему со своими вестями. Король счастлив, когда определяет, что требуется сделать, — и когда сделать это удается так, как он того желает.
Сказав так, королева дала знак своим фрейлинам и удалилась. Проходя сквозь толпу послов, рыцарей и князей, она на всех устах и в мыслях всех вызывала радость и улыбки. Угрюмый крестоносец склонялся перед нею, весельем наполнялось сердце сурового священника, скупец вздыхал, будто встретился с воплощением щедрости, расточитель чувствовал, что за все его деньги ему нечего приобресть.
Когда Кунгута удалилась и голубизна ее мантии скрылась за желтыми и зелеными одеждами придворных, певцы все еще стояли неподвижно. Тот прижал ладонь ко лбу, этот молитвенно сложил руки, третий щелкал пальцами: его глодал мучительный стыд за то, что не сумел он лучше построить свою речь, что говорил перед королевой глухим голосом и хуже, чем последний школяр. И, как уж бывает, когда мы тщетно жалеем об упущенном, бедный маэстро заговорил теперь решительным тоном:
— Королева прекрасна и благородна, но, право, она совсем упустила из виду правила нашего ремесла! Слыхали ли вы когда-либо, мастера пения, чтобы кто сочинял песни о выпечке хлеба? Разве можно вводить в прекрасные творения такие фигуры, как писарь, судья или купец, набивающий мошну? Ах, наши песни воспевают рыцаря, что сражается за честь и во имя великой любви, чье сердце пылает страстями, рыцаря, с которым происходят невероятные приключения. Он влюблен в свою даму, дышит ею одной — она же им одним! Ах, это совсем другое дело, тут-то не так сочиняешь!
— Эх, — возразил ему другой певец, — зачем тебе сочинять, когда королева превосходит любую мечту, а король претворяет в дело все, о чем только может мечтать простой смертный!
И верно, многие были убеждены, что Пршемысл достигнет любой цели.
Когда умер Ричард Корнуэлльский, общим мнением стало, что никто, кроме чешского короля, не может быть избран императором. Вестью той звенели колокола, и во всех городах и замках ходили толки, что Чехия станет сердцем империи и Пршемысл получит то, что присудили ему люди, на что все надеялись. Король же, ставя свою печать на письмах, рассылал гонцов во все стороны и неустанно трудился во имя того, чтобы надежды эти осуществились.
ДВА ИТАЛЬЯНЦА
Знаменитый составитель писем, который в свое время ходил с королем в литовский поход, невероятно возгордился и с великой отвагой покрикивал на писцов. Прямо-таки выискивал, с кем бы поспорить. Его образ мыслей (хотя в письмах и сочинениях он выражался достаточно складно) приобретал ржавый оттенок помешательства. Он хулил законы и произносил речи, подобающие разве высоким вельможам, и всеми силами старался утвердить свое достоинство. Можно сказать, летом он трясся от холода, а по снегу ходил нагой; одним словом, соображения ни на грош. Дворяне преследовали его и готовы были скорее убить Франческо, чем допустить этого помешанного говорить с королем или тем паче с королевой.
Когда в Прагу приехал маэстро Энрике из Изернии — родом дворянин и придворный изысканных манер, — нашему сочинителю писем сказано было искать себе прокормление где-нибудь в другом месте. И ушел Франческо в город, выросший под Градом из разбросанных по левому берегу Влтавы деревень. Там из милости слуг и конюших поселился он в каком-то вонючем логове.
Раз как-то проходил по тем местам Энрике из Изернии с двумя дворянами. Вдруг увидели они кучку горожан, в оцепенении внимавших чьей-то возбужденной речи. Дворяне остановились и услышали страшные слова, похожие на карканье целой стаи ворон и галок.
В кучке горожан стоял умалишенный писец Франческо, и выкрикивал он вот что:
— Ангелы плачут кровавыми слезами, бьют крылами и рвут на себе одежды, ибо карающий Господь посылает их исполнить возвещенное! В руке одного ангела серп, у другого молния, у третьего прут, которым отверзают землю. Горе нам, три ангела несут нам погибель! Ничего не свезете вы в свои закрома, ничего не спасете, все будет отнято у вас в наказание за то, что кесарь и сын кесаря подвергся гонению, и терзанию, и бичеванию! 3а грехи герцогов настает конец света. Все пламена, запертые в адских печах, вырвутся в конце времен, ибо разгневался Бог на то, что кесарь, подобно падали, заковак в могиле, и схвачен был, и мучим!
Во время такой безумной речи подул ветерок, приве-ял сухой листок к лицу сумасшедшего, и бедняга вскрикнул громовым голосом, обращаясь к ветру, и видел какие-то корабли, мечущиеся в волнах там, где стояли в порядке городские дома.
Энрике из Изернии вымолвил слова сострадания. Тогда-то и заметил его ужасный прорицатель и начал ругать с такой злобой и ненавистью, что Энрике готов был выхватить меч и пронзить несчастного.
— Сударь, — сказал сопровождавший его дворянин, — я знаю, каждый христианин обязан пресечь жизнь человека, одержимого дьяволом, но не делайте этого без суда! Иначе король отдаст вас в руки палачей. Он не любит правосудия внезапного и слишком быстрого. Оставьте его, и пойдем своей дорогой!
