Их первых восточных женщин им предложила сводня позади отеля, в котором они остановились. Это были две турчанки, роскошно одетые в шелковые одеяния, расшитые золотом. Разговаривать было невозможно, так как они не понимали их языка. После нескольких музыкальных номеров, исполненных на тарабуке, дамы стали обмываться. «Адели не сняла своей рубашки, сделав мне знак, что у нее болит грудь», — отметил Флобер. Циновка, на которую она его увлекла, занимала целая свора кошек. Девушка разогнала их ногой и легла. У нее был замечательный зад, а ее гладкая бритая кожа отливала бронзой. «Странное совокупление, когда люди смотрят друг на друга и не могут разговаривать. Взгляд был одновременно любопытным и изумленным. Я, кроме того, получил мало удовольствия, так как был ошеломлен. Бритый лобок производит смешной эффект». Затем она помогла ему одеться. «Ее арабская речь, которой я не понимал. Это были вопросы из трех или четырех слов, и она ждала ответа, глаза встречались, от этого выразительность взгляда усиливалась…»
Это безмолвное совокупление, в котором глаз должен был полностью заменить речь, придали объятиям ощущение абсолюта, которым он переполнился. Как циклон подпитывается влагой, забираемой у океана, их неистовое желание перемещаться подпитывалось удовольствиями, которые доставляли им эти превосходные девушки. «Черт побери! что за прекрасные девушки в Назарете! Чертовы бабы у источников с кувшинами на головах. Благодаря их платьям, обтягивающим бедра, у них восхитительно двигаются зады».
Цинизм — это ирония порока, как говорил он, при-даваясь неистовствам, как, например, в Бейруте, куда их пригласил старый друг Теофиля Готье, художник Камил Рожье (он уехал туда жить). «Он подарил нам Утро девушек, — писал Флобер своему другу Буиле. — Я овладел тремя женщинами, получил четыре оргазма, из которых три были до завтрака, а один после десерта. Я даже предложил сводне пойти со мной в конце всего этого. Но так как я отказал ей сначала, она не захотела. Я, однако, хотел бы проделать такую выходку, чтобы с блеском завершить дело и создать о себе хорошее впечатление. Молодой дю Камп смог только один раз. У него член болел из-за шанкра, подцепленного в Александрии. Я, впрочем, вызвал негодование турецких женщин своим цинизмом, когда мыл свой член в присутствии всего общества. (…) Я помню одну [девушку] с черными курчавыми волосами, в которые была вплетена ветка жасмина; ей, как мне показалось (из-за запахов, которые исходили от нее), было хорошо, когда я эякулировал в нее. У нее был немного вздернутый нос и глазная корка на внутренней стороне правого века. Это было утром, и она, несомненно, просто не успела умыться. Это были в полном смысле светские дамы, как говорят у нас, которые под руководством доброй сводни обслуживали клиентов для удовольствия и небольшого заработка».
Эту же гордость, к которой примешивается страх, выразил и Флобер в одном из писем, выдержанном в псевдоиздевательском тоне и отправленном из Константинополя Буиле: «Нужно, чтобы ты знал об этом, мой дорогой месье, в Бейруте я подцепил семь шанкров, которые сначала объединились в два, а затем в один. С ними я проделал дорогу от Мармориссы до Смирны на лошади. Каждые вечер и утро я перевязывал мой несчастный член. Наконец, все прошло, через два или три дня рана затянулась. Я без конца о себе забочусь. Я подозреваю, что этот подарок мне преподнесла одна миронитка, но возможно, что это была и маленькая турчанка. Так турчанка или христианка? Кто из них? Вопрос? О, мысль!!! Это одна из сторон неточного вопроса, о которой не подозревают в «Обозрении двух частей света». Сегодня утром мы выяснили, что Youvg Сасетти [их слуга] подцепил гонорею (в Смирне), а вчера вечером Максим [дю Камп] признался, что хотя он шесть недель не занимался любовью, у него есть ссадина, которая мне показалась бицефальным шанкром. Если это так, то это уже третий раз, когда он подцепил шанкр с тех пор, как мы в пути. Ничто так хорошо не сказывается на здоровье, как путешествия».
А затем, в ответ на забавные соболезнования своего друга: «Ах! Ты смеялся, старый мерзавец, коварный гость, по поводу моего злосчастного члена. Ну так вот, знай, что на данный момент он здоров. Есть небольшое затвердение, но это шрам смельчака, что только увеличивает его поэзию. Видно, что он жил, что он прошел через несчастья. Это ему придает фатальный и бывалый вид, что должно нравиться мыслителю».
Переполненный идеями, появившимися у него после путешествия, Флобер быстро почувствовал, в чем для него заключается тайна Востока. Вкус к насмешничеству, лежавший в основе его характера, в контрастах, которые давали о себе знать практически каждое мгновение, нашел прекрасную подпитку. Оборванцы перемещались по улице с достоинством, способным заставить плакать от зависти принцев крови. Словно жемчужина в куче навоза, роскошные вещи блистали посреди пыли. Девушки, спавшие на своих тростниковых циновках, давили под своими ожерельями из золотых пиастров клопов, запах которых смешивался с ароматом сандала. «До настоящего времени Восток представляли как что-то сверкающее, кричащее, страстное и противоречивое, — скажет он позже. — Там видели лишь баядерок и гнутые сабли, фанатизм, сладострастие и т. д. Одним словом, дальше Байрона никто не зашел. Я же чувствую это иначе. В Востоке я люблю это величие, которое не сознает себя, и гармонию исчезнувшего. Я помню одного банщика, на левой руке которого был золотой браслет, а на правой — нарывный пластырь. Вот настоящий и такой поэтичный Восток: мерзавцы в расшитых лохмотьях, покрытые паразитами. Оставьте паразитов, из них на солнце получаются золотые арабески (…), и хочу, чтобы во всем была горечь, вечное потрясение среди наших триумфов и скорбь в энтузиазме».
В таких экстремальных, не побоюсь этого слова, ситуациях, когда ощущения становятся такими сильными и прекрасными, Флобер проявлял талант, свойственный некоторым людям, — талант умерить свое желание, чтобы почувствовать удовольствие от впечатления, которое сохраняется во всей своей свежести. Все несчастья в жизни происходят оттого, что удовлетворение усиляет желание, как любил он говорить. Он уже пытался сформулировать эту теорию своему старому приятелю по лицею Альфреду де Пуатевену, когда поведал ему, что однажды в Арле предпочел не переспать с женщиной, чтобы не потратить понапрасну свое желание». «Я беседовал со шлюхой борделя, который находится сбоку от театра (…). Я не поднялся в апартаменты. Я не хотел лишать себя поэзии (точно так же, как в Авиньоне я на улице беседовал с этими дамами)».
Кричащие запахи и цвета Египта представляли собой прекрасное условие, чтобы еще раз повторить тот же опыт, о чем он писал своему другу Буиле: «…вывернув из-за угла, мы внезапно оказываемся в квартале, где живут шлюхи. Представь себе, мой друг, пять или шесть кривых улочек, застроенных высокими домами примерно в четыре фута из желтого высохшего ила. В дверях стоят или сидят на циновках женщины. На негритянках — одежда небесно-голубого цвета, остальные одеты в желтое, белое, красное; одежда трепещет на горячем ветру. Над всем витает запах пряностей. Шеи женщин украшают ожерелья из золотых пиастров, которые при любом их движении тарахтят, словно тележки. Они зовут вас завлекающими голосами: «Каваджа, каваджа»; их белые зубы сверкают в обрамлении черных и красных губ; оловянные глаза вращаются, словно колеса едущей повозки. Я снова и снова гулял по этим местам, даря им деньги и принуждая их таким образом звать меня и цепляться; они обменяли меня и пытались завести в свои дома (…). Я не спал с ними, в основном из предвзятости, чтобы сохранить в себе меланхоличность этой картины и сделать так, чтобы она глубоко врезалась в мою память. Я уезжал восхищенным, и это восхищение сохранилось во мне. Нет ничего более прекрасного, чем зовущая вас женщина. Если бы я спал с ними, этот образ заслонился бы другим и смягчил бы его яркость».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
