Звонкий гром падающих шпилей звучал для Фулгрима непрекращающимся крещендо музыки разрушения, доставляя невероятное блаженство. Его воины тоже должны услышать шум, но, если они и придут, то не из страха за жизнь своего примарха, а ради того, чтобы насладиться величественной музыкой бессмысленного опустошения. Интересно, сколько времени требуется кристаллам, чтобы достичь таких размеров? Тысячу лет, возможно, еще больше.
— Тысячелетия расти, чтобы быть уничтоженным в одно мгновение, — произнес он с беспричинной злобой. — Этот урок необходимо усвоить.
Эхо, рожденное грохотом падающих шпилей, утихло, и Фулгрим прислушался, нет ли в этом лесу других звуков. Услышал он, как кто-то назвал имя убитого брата, или это ему почудилось? Он держал меч перед собой и вглядывался в блестящую поверхность, и в его голове всплыло мучительное воспоминание.
Он ведь и прежде слышал бестелесные голоса, разве не так?
Они рассказывали ему об ужасных тайнах. О невыносимых вещах.
Фулгрим закрыл глаза, прижал руку ко лбу и попытался вспомнить.
Я здесь, братец, я всегда буду здесь.
Фулгрим в изумлении вскинул голову, и его сердце пронзило воспоминание, словно брошенное самим Ханом копье, воспоминание, которое он в своем стремлении к совершенству давно старался забыть. В глубине леса зеркальных шпилей он увидел могучую фигуру воина в помятых боевых доспехах цвета полированного оникса. На Фулгрима глядело лицо, словно высеченное из гранита, и бескрайняя печаль в серебряных самородках глаз исторгла из его груди крик.
— Нет! — прошептал Фулгрим. — Этого не может быть…
Он побрел по острым осколкам кристаллов, усыпавшим землю, резавшим его незащищенные ладони, оставлявшим царапины на безукоризненно отполированной броне. Он пошатывался, словно пьяный, и разбрасывал ногами груды кристаллов, когда-то устремленных к небу.
— Кто ты?! — вскричал он, и многократное эхо хором злых голосов потребовало ответа вместе с ним.
Воин в темных доспехах уже скрылся из виду, но Фулгрим все дальше углублялся в зеркальный лес с одной только мыслью: сорвать маску с того, кто нарушил его уединение.
Стоило ему поднять голову, как перед глазами возникало собственное искаженное отражение, его орлиный профиль, безобразно изломанный гранями кристаллов. При виде своего прекрасного лица, деформированного капризами геометрии, Фулгрим пришел в ярость и остановился на неровной прогалине среди леса.
Он развернулся, рассчитывая, что увидит в отражениях свою настоящую красоту.
Около сотни Фулгримов смотрели на него с одинаковым выражением гнева, но только остановившись, он заметил боль и ужас в этих слишком уж черных глазах.
— Где ты?! — воскликнул Фулгрим.
Я здесь, — ответило ему одно из отражений.
Я там, где ты бросил меня и оставил гнить, — сказало другое.
Ярость Фулгрима испарилась, словно капля воды, упавшая на горячий капот машины. Это что-то новое, что-то неожиданное, и его надо как следует распробовать. Он медленно обошел полянку, глядя в глаза каждому отражению, но в то же время стараясь не выпускать из виду остальные. Его это отражения, или лики, ожившие по собственной воле и лишь копирующие его движения? Он не знал, как это могло получиться, но мысль показалась ему интересной.
— Кто ты? — снова спросил он.
Ты сам это знаешь. Ты похитил то, что принадлежало мне по праву.
— Нет, — возразил Фулгрим. — Оно всегда принадлежало мне.
Нет, ты только позаимствовал плоть, в которой ходишь. Тело всегда было моим, и моим останется.
Фулгрим усмехнулся, узнав сознание в миллионах голосов и искаженных отражений. Он ожидал этого, и узнав собеседника, испытал приятное ощущение братства. Уверенный, что источником голосов был не меч, Фулгрим вернул анафем в ножны.
— Я ждал, когда же ты сумеешь выбраться из позолоченных рамок своей тюрьмы, — сказал он. — Это заняло у тебя больше времени, чем я думал.
Отражение вернуло ему улыбку.
Заключение стало для меня совершенно новым впечатлением. Трудно забыть свободу, которой я обладал.
Обида в голосе отражения вызвала у Фулгрима смех.
— Зачем же надо было показывать мне Ферруса Мануса? — спросил он у отражений.
Разве лицо старого друга не лучшее из зеркал? Нашу истинную сущность могут показать нам лишь те, кого мы любим.
— Хотел вызвать чувство вины? — поинтересовался Фулгрим. — Хотел, чтобы я испытывал стыд, уступив тебе это тело?
Стыд? Нет, ты и я, мы оба давно переросли стыдливость.
— Тогда причем тут Горгон? — не сдавался Фулгрим. — Это мое тело, и никакие силы Вселенной не заставят меня от него отказаться.
Но мы могли бы достичь большего, если бы им управлял я.
— Я сам всего достигну, — заявил Фулгрим.
— Перестань убеждать себя в этом. — Отражение рассмеялось. — Ты не можешь знать то, что известно мне.
— Я знаю все, что знаешь ты. — Фулгрим поднял руки и пошевелил пальцами, как готовящийся к выступлению пианист-виртуоз. — Ты должен был видеть, что я умею.
Пустые трюки.
Его отражение презрительно фыркнуло и перевело взгляд на образ в другом зеркале.
— Ты известный обманщик, — рассмеялся Фулгрим. — Но я и не ждал от тебя ничего другого. Когда-то ты соблазнил слабых духом, обещая им могущество, но на самом деле все обернулось рабством.
Все живые существа являются чьими-то рабами; это может быть жажда богатства и власти, или стремление к новым ощущениям, или желание стать частью чего-то большего…
— Никто не может назвать меня своим рабом, — возразил Фулгрим.
В ответ раздался хохот отражений, ранивший его больнее, чем любой клинок.
Теперь ты еще сильнее порабощен, чем когда-либо, — прошипело отражение. — Ты существуешь в теле из плоти и костей, заперт в надломленном механизме, который сотрет тебя в порошок. Ты не познаешь истинной свободы, пока не познаешь силу, которой пока даже не можешь себе представить. Это сила богов. Освободи меня, и я покажу, каких высот мы сможем достичь вместе.
Фулгрим покачал головой:
— Лучше подчинить эту силу своей воле.
Ты и я, мы вместе изведаем удивительные чудеса, — посулило ему отражение слева.
Целую вселенную новых ощущений, — пообещало другое.
Они ждут нас, — добавило третье.
— Можешь говорить все, что угодно, — ответил Фулгрим. — Тебе нечего мне предложить.
Ты так думаешь? Значит, ты ничего не знаешь о теле, которое считаешь своим.
— Я устал от твоих игр. — Фулгрим отвернулся, но обнаружил перед собой новые отражения. — Ты останешься там, где я тебя оставил, и больше никаких разговоров.
Прошу тебя, — отражение неожиданно изменило тон. — Я не могу так больше существовать. Здесь темно и холодно. Темнота давит на меня, и я боюсь, что скоро совсем пропаду.
Фулгрим наклонился к зеркальной поверхности кристалла и усмехнулся.
— Можешь этого не бояться, братец, — сказал он. — Я намерен продержать тебя там долго, очень долго.
6
Шесть дней флот оставался на Призматике, собирая кристаллы в хранилищах Механикум и заполняя сверкающим грузом трюмы пяти захваченных сухогрузов. Фулгрим потребовал собрать все кристаллы, все осколки вплоть до мельчайших пылинок, но ни словом не обмолвился о том, как намерен использовать минералы.
В эти шесть дней Дети Императора забавлялись с немногими пленными, подвергая их неописуемо жестоким пыткам. Люций увлекся одиночными поединками в остатках зеркального леса, и отражение с головокружительной быстротой повторяло каждый его шаг, каждый выпад и обманный финт. Он был настолько близок к достижению совершенства, насколько это возможно, идеально сочетая баланс между нападением и защитой, безупречно работая ногами и испытывая патологическую жажду боли.
Именно в этом заключалась слабость большинства его противников. Они боялись почувствовать боль.
Люций такого страха не испытывал, и противостоять ему мог только воин, обезумевший от ярости. Такой противник не дорожит своей жизнью и прекращает борьбу только мертвым. Люций помнил, как на Исстваане III боевой капитан Пожирателей Миров прорывался сквозь строй собственных воинов, словно одержимый.
Поединок с таким воином был бы настоящим испытанием для мастерства Люция. Хотя ему и нравилось считать себя непобедимым, в душе он сознавал, что это не так. Непобедимых воинов не существует, всегда найдется кто-то быстрее, сильнее или удачливее, но, вместо того чтобы бояться встречи с таким противником, Люций страстно стремился к ней.
Его отражение атаковало и отступало вместе с ним, повторяя одно движение за другим, и какими бы быстрыми ни были его выпады и обманные движения, Люцию не удавалось пробить оборону зеркального противника. Его мечи двигались все быстрее и быстрее, каждая атака была стремительнее предыдущей. Люций продолжал наращивать скорость, пока мечи не образовали вокруг него мерцающий серебристый ореол замысловатого и опасного танца, прервать который решился бы только безумец.
