– Не мать, нет. Я активизировалась, – вздохнула я. Да уж, многое становилось на свои места, только что теперь с этим всем делать, вообще было непонятно.
– Хотя да, она вряд ли будет его сильно доставать. А то может ведь и денег лишиться, – согласился Лёвушка. – Меня моя матушка уже извела всего, тоже хочет, чтобы я ей платил. А что я ей буду платить, если у меня зарплата – две копейки. И то в базарный день. Я же не Володька, в конце концов. Знал бы я столько языков… Так что у вас-то там случилось? Скажет мне кто-нибудь или нет? – возмутился Лёвушка.
– Да уж, случилось. Планы поменялись, Лёва. Планы поменялись.
– Планы? – удивился он.
– Мне надо бежать, – засуетилась я и повесила трубку.
Все становилось ясным после этого разговора, так что мне надо было спешить. Надо было хоть как-то попытаться исправить ситуацию, объясниться, сказать, что я совсем не такая, как его мать. И не собираюсь никогда-никогда разлучать его с Мусякой, которого мы оба обожали до беспамятства. Запоздало вспоминала я, как паника захватила его в тот момент, когда я сказала, что хочу от него уйти. Я-то, идиотка, думала, что дело в его чувствах ко мне, вернее, в их отсутствии. А он просто до смерти боялся, что я отберу у него ребенка. Боже мой, как же иногда причудливо складывается жизнь. И все же я бежала домой, чувствуя всем сердцем, что Владимир – как бы он себя ни вел и что бы мне ни говорил – самый лучший мужчина на свете. И только с ним я хотела бы быть. С ним или ни с кем.
Потому что все на свете движется вперед по какому-то плану, все – даже сама наша планета, но кому из нас хоть что-то известно об этом плане? Кроме разве того, что за все придется заплатить, хотя зачастую мы даже не понимаем, что мы выбираем. Разве есть какой-то смысл в том, чтобы вцепиться в Алексея как в спасательный круг, наплевав на то, что он мне, по большому-то счету, совсем не нужен? Вцепиться, потому что ему-то, в отличие от Володи, я нужна и он не считает нужным скрывать этого. Вцепиться, потому что у него есть деньги? Потому что он приезжает ко мне на разных машинах и дарит мне подарки? Хочет диван купить в мою квартиру, кухонный гарнитур. Но я его не люблю! Вот что самое главное, как правильно заметила Верка.
Да, любить – это больно. Мне ли этого не знать! Я столько лет жила с любимым мужем, с Сосновским, – и это было ужасно. Я жила с любимым (как выяснилось) Владимиром – и под конец мне хочется на стенку лезть от разочарования и чувства вины. Что вообще в этом хорошего – любить? Так может, не любить? Все мы бьемся в силках обстоятельств, не понимая, что сами день за днем сплетаем эту сеть, которая мешает сделать шаг. Страшно так, что захватывает дух, ибо кто из нас без греха?
Но если не любить – все становится совершенно пустым и бессмысленным. И я бежала, чтобы сказать об этом ему, Владимиру. Сказать, что люблю его и всегда любила, и если уж ему действительно не нужен этот подарок, эта моя любовь, – пусть летит, он свободен. Я никогда не причиню ему зла. Но защищаться от меня не надо, ибо я не опасна. Я просто уставшая, измотанная жизнью женщина, которая все еще хочет любить.
– Володя! Мусяка! Я дома, – влетела я в прихожую, на ходу стаскивая с себя длинные сапоги на каблуках. Как же они мне надоели, честное слово. Хочу ходить в кроссовках и босоножках. И в старом пальто.
– Алло, народ! – крикнула я, потому что в доме было непонятно и неприятно тихо. Я прошла в комнату, в детскую, в гостиную – никого. Интересное дело, куда это они все подевались. Может, ушли в магазин? В такое время, в темень и по холоду? Я зашла на кухню, как всегда чистую, сияющую и блестящую. И увидела на столе бумажку, пришпиленную к столу солонкой. Я наклонилась, так как в кухне было достаточно темно, горела только лампочка над плитой. Я прочитала первые три слова, дернулась и задела рукой солонку. Схватила записку.
«Ты можешь жить, как хочешь, но Мусяку я тебе не отдам».
Записка была явно написана второпях. Я бросилась в детскую, открыла шкаф и увидела, что большей части детских вещей нет на месте. Все это было похоже на безумие. В комнате Володи тоже отсутствовало много вещей. Прежде всего, не было его ноутбука, за которым он работал. Никаких деловых бумаг, их он тоже забрал с собой. Ни телефона, ни сумки с книгами для переводов, ни кассет или дисков. Он явно собирался в спешке, боясь, что я вернусь и застану его за этим побегом. Наверное, ему было непросто объяснить Ваньке, куда это они прутся на ночь глядя. Что он ему сказал? Что мы с мамой теперь будем играть в прятки? Какой бред, какой бред!
Я вернулась в кухню, налила себе стакан воды из-под крана, выпила его и обессиленно села на табуретку. Я положила локти на стол и легла на них, опустив лицо вниз. Закрыла глаза и страшно захотела заснуть и проснуться утром, ни о чем этом не помня. Нет ли какого-нибудь на свете лекарства, вызывающего амнезию?
Не знаю, сколько я просидела вот так. В квартире было тихо, старые кирпичные дома так хорошо строили, что сюда не доносилось ни звука соседских голосов или текущих кранов, работающих стереосистем. Было тихо, тихо. Я не плакала, слез просто не было, как и мыслей. Говорят, человек всегда должен о чем-нибудь думать, и никогда не может перестать думать совсем, будет по крайней мере думать о том, что он ни о чем не думает. Но я в тот момент даже в мыслях была совершенно, идеально пуста. Так странно, дико и невозможно было то, что случилось со мной, что я не могла даже думать об этом.
Впрочем, через какое-то время я нашла объяснение всему. Наверное, все дело в тринадцатой квартире, в которой я родилась. Просто мне по причине такого вот неудачного места рождения не светит никакого счастья в жизни. И не следует даже пытаться его найти. Пусть я теперь и не живу в квартире с этим номером, кто сказал, что она перестала на меня влиять. Если звезды сложились определенным образом, этого уже не изменишь.
Я посмотрела на стол, где лежала записка, и только теперь обратила внимание, что солонка, которой записка была пришпилена к столу, опрокинулась, а соль высыпалась на стол.
– Ну, естественно! – воскликнула я. – Что и требовалось доказать.
В темном-темном городе, в темном-темном доме, на темной-темной улице жил-был человек, которому суждено было столкнуться с неизбежностью. Но это, конечно же, был не Лёвушка. Это была я.
Глава шестнадцатая,
в которой я начинаю смотреть на вещи под совершенно другим углом
Управляемый занос – это когда ты летишь
на полной скорости в кювет,
но вроде бы так и надо…
Наш старый дом снесли. Я узнала об этом от мамы, она сказала, что папа пришел домой расстроенный, трезвый и с трагическим выражением лица. Выяснилось, что вместе с домом пала и лавочка около пункта приема стеклотары, та самая, напротив первого подъезда.
