Читаем без скачивания Запредельник - Тимоти Мэдден

Но когда я пошла в первый класс, то обнаружила, что старшие дети не хотят поощрять мой эгоизм. Они предупредили меня, чтобы я не смела вести себя так высокомерно и заносчиво, потому что моя мать была всего лишь обыкновенной проституткой, которая пыталась избавиться от меня с помощью наркотиков, но вместо этого погибла. Я не хотела им верить и потребовала, чтобы они взяли свои слова обратно, но чем больше я настаивала, тем больше они дразнили меня. Это были всего лишь дети, но дети умеют быть очень жестокими.

Уголком глаза она посмотрела на Маккензи. Он был весь поглощен ее рассказом, поэтому она продолжила:

— Тогда я отправилась к начальнице приюта и умоляла сказать мне, что это неправда. Она так и сделала. Но даже тогда я смогла понять, что люди лгут мне, и я почувствовала, что она хотела лишь несколько утешить меня. Как я сейчас понимаю, она была бы не против, чтобы я знала правду, потому что не могла же я продолжать считать себя не такой, как все.

Светла уже давно не вспоминала былое и сейчас была готова расплакаться. Резким голосом она продолжала:

— После этого все изменилось. Я пыталась вести себя так, будто ничего не произошло, и мне было все равно, но я-то знала, что ни одна приличная семья не захочет меня удочерить, как только узнает о моем происхождении. Одна за другой мои подруги говорили мне: «О, Светлана, меня удочерили. Меня берут в прекрасную семью. Я так счастлива… так счастлива!» Я замкнулась в себе и предпочитала одиночество, только «одиночество» — это не совсем точное слово, чтобы описать мои чувства. Я хотела власти, ощущения подчинения, которое было знакомо мне прежде, чем взрослые дети открыли мне правду.

Временами, сидя за трапезой в большом зале, я смотрела на других детей, которые весело болтали друг с другом, на старших воспитанников, сидевших за центральным столом напротив меня, или на воспитателей, устроившихся за главным столом, и ощущала себя полным ничтожеством. Я… никому не была нужна. И жизнь казалась лишь чьей-то жестокой шуткой. Я вдруг начинала плакать без видимой причины, а это только усиливало насмешки. Старшие начинали унижать меня, распевая тихо, но так, чтобы я слышала: «Светочкин папа был лесником, а может быть, пастухом. Ее папочка был комиссаром или ездил на шикарном джипе». Я до крови кусала ногти, и поэтому они все время были грязными и уродливыми. Но я не обращала на это никакого внимания, потому что никому до этого не было дела. Я была не более чем отбросом общества, продуктом использования плохих контрацептивов или результатом какой-нибудь попойки.

Светла задумалась, собираясь с мыслями. Воспоминания нахлынули на нее, переполняя давно забытой болью.

— Потом в школе появился профессор О-Седо. Он должен был вести неомарксистскую экономику в средних классах и выполнять обязанности заместителя начальника. Он был либонийцем, как и О-Скар. Он окончил Политехнический институт в Чайскиполе. Не знаю почему, но он назначил меня своей младшей помощницей. Во всяком случае, он так это называл. На деле же я превратилась в его горничную. Я убирала за ним, приводила в порядок его книги и бумаги, подогревала завтрак по утрам… и все такое. Это должно было бы внушать жалость, но впервые за много лет я чувствовала себя счастливой. Я проводила каждую свободную минуту в его кабинете, выпрашивая дать мне работу. Он следил за мной — моим поведением, одеждой, языком. Он отучил меня грызть ногти. «Ты только посмотри на эти грязные обрубки. От них кого хочешь вырвет. Я не хочу, чтобы они прикасались к моим вещам». Он заставил меня измениться в лучшую сторону. Особенно заметны были мои успехи в математике. Пожалуй, он был первым, кто почувствовал во мне талант к решению уравнений. Во всяком случае, здесь его заслуга несомненна. И так продолжалось почти год.

Она остановилась, чтобы перевести дыхание. В ветвях рощи мангалам тихо шептал мягкий ветерок за темными перилами балкона. Это придавало всей атмосфере ощущение комфорта, но Светла не чувствовала его.

— В любом случае, другие дети скоро почувствовали, что я у него в фаворе, и их поведение резко изменилось. Они стали упрашивать меня повлиять на его отношение к внутреннему уставу и дисциплине, и он очень часто прислушивался к моим просьбам. Мне нравилось мое могущество. Я снова стала что-то значить, и все обращались ко мне с просьбами. Но мой прекрасный учитель хорошо знал, что делал. Он готовил меня. Я утратила чувство опасности и уже не могла спастись, как это бывает с мотыльком, летящим на огонь.

Маккензи казался встревоженным. Он обнял ее и начал что-то говорить, но она перебила:

— Пожалуйста! Я еще не закончила.

Он поколебался, но все же уступил.

— Поначалу все было очень невинно. Он словно невзначай похлопывал меня по плечу, когда показывал мне что-то, или поправлял мне волосы, потому что они лежали не так, как ему нравилось. Потом он научил меня, как надо делать массаж спины. У него частенько случались головные боли, и я «лечила» их таким образом. У меня тоже часто болела голова, поэтому было совершенно естественным, что он начал тоже «облегчать» мои страдания. Он закрывал дверь и спускал рубашку с моих плеч. И я действительно чувствовала какое-то облегчение. Ты можешь себе это представить?

А потом однажды он закрыл дверь и попросил меня сесть рядом. «Иди к дядюшке О-Седо, малышка, мне так грустно, и только Светочка мне может помочь». Но на этот раз, когда я подошла, он усадил меня к себе на колени. Мне следовало догадаться о том, что происходит. Думаю, что в глубине души я все же отдавала себе отчет в том, что он делал, но не придавала этому слишком большого значения. Я с радостью подчинилась его желанию, впрочем, как и всегда, потому что он мне нравился…

Ее голос прервался. Она опустила голову, силясь подавить рыдания. Ей так хотелось, чтобы Маккензи обнял ее, хотелось спрятаться у него на груди и забыть там всю горечь воспоминаний, но ей было страшно посмотреть в его глаза. Она боялась увидеть в них отвращение, а она нисколько не сомневалась, что именно это чувство она и прочтет в его взгляде.

Она поежилась.

— Я была смущена и растеряна. Я совершенно не представляла себе, что мне следовало делать и что я должна была чувствовать. Но мой наставник был опытен. Он начал… — Ее голос был почти не слышен. — «Светочка, разве тебе это не нравится? Разве это не заставляет тебя дрожать от восхищения? Ты тоже должна научиться делать такие вещи, если хочешь стать настоящей женщиной». — Она поискала слова, которые могли бы описать, как он совращал ее, но так и не нашла подходящих. — Он научил меня… любовным играм. И я подчинилась его желанию, потому что он этого хотел и еще потому, что это была единственная возможность отплатить ему за все, что он для меня сделал. И спустя пару-тройку занятий, — она помедлила, собираясь с духом, — ты должен догадаться сам, что произошло…

Теперь она дошла до самого главного в своих признаниях, и слова полились быстрым потоком:

— Но все это не могло продолжаться долго, потому что спустя некоторое время произошли некоторые изменения. Я вдруг почувствовала, что больше не была так уж желанна. И после каждой нашей близости… я чувствовала, как растет и усиливается что-то, не поддающееся описанию. Может быть, он уже пестовал мне замену. Кто знает?

Рука Маккензи по-прежнему обнимала ее. Когда она повернулась к нему, то боялась смотреть ему в глаза. Но она была поражена тем, что увидела. Его глаза светились нежностью и сочувствием:

— Ты сообщила о происшедшем начальству?

Она горько усмехнулась.

— Он сам был начальством. Кроме того, неужели ты еще ничего не понял из моего рассказа? О чем я могла сообщить? Ведь он меня ни к чему не принуждал. Я сама пошла на это. Я этого хотела.

Ее глаза наполнились слезами унижения.

— Неужели ты не понимаешь, Маккензи? Я берегла эту близость, какой бы гадкой она ни была и чего бы она мне ни стоила. Всю свою жизнь я пыталась избежать этого насилия вновь. Вот почему мне пришлось бросить тебя, когда мы были на Красном Утесе. Для себя я решила, что между нами все кончено и ушло в прошлое, но ты снова и снова возвращался к этому. Ведь, в конце концов, я должна ненавидеть то, что дает мне такое наслаждение. Разве это не понятно?

Маккензи задумчиво смотрел на нее, потом вдруг встал и начал медленно ходить взад-вперед по комнате. Наконец он повернулся к ней:

— Нет, Светла, я не понимаю. И думаю, что ты сама не понимаешь, что делаешь. Ты была всего лишь невинным ребенком — одиноким ребенком, который не мог понять, что О-Седо манипулировал твоей беззащитностью под маской дружелюбия. Скорее всего, он не раз проделывал подобные вещи. Он был просто болен. А ты пытаешься придумывать что-то, чего здесь и близко-то нет.

— Ну, это не более, чем удобный самообман, Маккензи, правда, не лишенный крупицы здравого смысла. Но дело в том, что я прекрасно понимала, что он со мной делал. Я ведь была очень умна. Так, по крайней мере, все говорили. И инстинктивно я не позволила бы подобному произойти, не будь я так унижена и бесправна. Но я была унижена. И так же чувствую себя бесправной и по сей день. Ты понимаешь?