Читаем без скачивания Тисса горит - Бела Иллеш

— Сколько вам лет, Петр?

Я сказал:

— В тот год, когда вы родились, я уже умела читать и писать, — тихо сказала она. — «Капитал» Маркса читали? — спросила она, заваривая чай.

В комитете помощи, куда мы ежедневно ходили за хлебом, товарищ Шварц неизменно обещал на завтрашний день работу.

— Главное, товарищи, это не быть слишком разборчивым, — говорил он. — Нужно брать то, что предлагают.

Совет было хороший, но выполнить его было трудно: нигде никакой работы не предлагали.

Однажды вечером Готтесман из Уйпешта с таинственным видом отвел меня в сторону.

— Речь идет о нелегальном деле, — оказал он, приложив указательный палец к губам. — Ты честный коммунист? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Конечно, — ответил я несколько обиженным тоном. — Как можно вообще задавать подобный вопрос! Разве это не само собой разумеется?

— Шварца все равно еще нет, так что времени хватит. Давай выйдем на улицу. Надо переговорить по серьезному, чрезвычайно серьезному делу.

На улице мы старательно обходили знакомых, направлявшихся в бюро. Если кто-нибудь все же подходил к нам, Готтесман все так же таинственно подносил палец к губам:

— Нелегальные дела.

Если же и это не помогало, то он становился энергичнее:

— Пожалуйста, оставь нас одних, у нас важное политическое дело.

— Я думаю, — начал он шопотом, — и, надеюсь, это тебе тоже ясно, что руководители партии предали революцию.

— Чем же ее предали? — спросил я в недоумении.

Готтесман поглядел на меня, неодобрительно покачивая головой. Несколько минут он раздумывал, стоит ли продолжать.

— Так вот, — решился он наконец. — Я ведь не говорю, что они сообщили будапештской полиции список честных коммунистов, или что они поставляют оружие белой армии. Но они совершают то, что в глазах большевика является высшим предательством: они ничего не делают для революции. А между тем, — продолжал он, — никогда еще работа не была такой легкой, как сейчас. Положение определилось. Гнет ужасный. Отчаяние безгранично. Достаточно искры — и все вспыхнет. В этом ты со мной, надеюсь, согласен? Ты не сомневаешься, что достаточно толчка, и вновь вспыхнет революция?

— Говори, пожалуйста, яснее.

— Хорошо, я буду говорить совершенно определенно. Я решил, — вернее мы, несколько человек, решили, — взять дело руководства революцией в свои руки. Довольно колебаний! Нужно действовать. Готов ты на это? Готов ты принести жертву революции?

— Конечно.

— Тогда, если хочешь, ты с этой минуты входишь в состав красной армии. Не скрою от тебя, что в Австрии мы из эмигрантов организуем венгерскую красную армию. Достаточно тысячи или даже пятисот убежденных, решительных людей — и мы сможем повсюду перейти в наступление. Деревенская беднота повсюду примкнет к нам, мы без боя дойдем до Гьиер, а там уж мы найдем и рабочих и оружие. Когда будем подходить к Будапешту, у нас уже будет стотысячная армия… Будапешт мы займем без выстрела… Что ты на это скажешь? Смелость города берет! План продуман детально. Нельзя даже сказать, чтобы он был слишком оптимистичен. Каково твое мнение, а?

Я был ошеломлен. Предложение было несколько фантастичным, но было в нем что-то, что меня привлекало. У нас дома отчаяние теперь безгранично, белые творят ужасы, все ждут чего-то…

Я раздумывал. Внезапно Готтесман хлопнул меня по плечу. Я взглянул на него. Его глаза сверкали, и лицо пылало, как если бы мы уже шли маршем по проспекту Андраши. Быть может, он и думал в эту минуту о чем-либо подобном. Он снял фуражку и даже не замечал, что ветер развевает его длинные спутанные черные кудри.

— Ленин в такой обстановке не стал бы колебаться, — сказал он и снова натянул на голову свою поношенную серую фуражку.

Когда мы вернулись в комитет помощи, Готтесман отвел в сторону одного из парикмахеров, Габриэля Кеменя.

— Это Петр Ковач. Можешь внести его в список. Ручаюсь за него во всех отношениях.

Кемень сунул мне в руку свою бритву.

— Подержи-ка минутку, товарищ… — и он достал из кармана листок бумаги и огрызок карандаша.

— Петр Ковач? Есть, записал. Где вы, товарищ, живете? Адрес ваш нам обязательно нужен, — возможно, что первый сбор будет ночью, и тогда мы всем пошлем вызов на дом.

Я дал ему свой адрес.

— Оружие у вас есть?

— Нет. Откуда ему у меня быть?

— Ну, не беда. Мы вам раздобудем. Главное, держать все в строгой тайне. Если считаете кого-нибудь безусловно надежным человеком и захотите привлечь его к этому делу, то скажите об этом мне или товарищу Готтесману. Самовольно вы никого не имеете права посвящать в это дело.

— Вы про меня забыли, что ли?

Его клиенту, с выбритой одной щекой и намыленной другой, надоело, наконец, дожидаться.

— Сию минуту, — сердито отозвался Кемень. — Следовало бы все же понимать, что на первом плане — революция, а уже затем такие пустяки, как бритье. Ну, иду, иду…

Он сунул список в карман и взял у меня обратно бритву.

— Главное, это держать все в строжайшем секрете, — добавил он на прощанье.

— Как же вы представляете себе это дело? — спросил я Готтесмана.

— Все в свое время узнаешь…

С хлебным пайком я быстро справился и, заручившись очередным обещанием товарища Шварца предоставить мне завтра работу, отправился домой.

В воротах я столкнулся с Анталфи.

— Тебя как раз и ищу, — сказал он. — Пойдем, пообедаем в ресторане.

— В ресторане? А деньги у тебя есть?

— Ну, понятно же!

Тут только я заметил, что на Анталфи зимнее пальто с иголочки, новая шляпа и новые ботинки.

— Что это с тобой случилось?

— Будь покоен, я не работаю. Всегда, когда я работаю, я твердо помню, что своей работой лишь укрепляю капитализм. Нет, на это я не согласен, но счастливый случай дал мне в руки оружие, которым я по мере своих скромных сил мигу способствовать разложению существующего строя. Расскажу все по порядку. Пока что, однако, идем обедать.

Мы зашли в ресторан, и Анталфи предоставил мне выбирать все, что мне хотелось. Анталфи и платил за все.

— Сыт? — спросил он, наконец.

— Сыт.

— Больше не можешь?

— Нет.

— В таком случае идем. Надо тебе купить зимнее пальто. Глупо ведь ходить зимой без зимнего пальто.

— Ты это всерьез? У тебя столько денег, что и на зимнее пальто хватит?..

— На все хватит, и, что всего важнее, это честные деньги, — со спокойной совестью могу сказать, что ничем ради них не поступился. Нет! — воскликнул он несколько громче, чем было нужно. — На этом свете никто уж меня эксплоатировать больше не будет.

Мы купили пальто, — прекрасное серое теплое пальто.

— Ну, а теперь пойдем в кафе. Туда явится и мой компаньон.

— Компаньон? Не понимаю…

— Откуда же тебе понять! Я тебе все расскажу по порядку, тогда и поймешь. Ну, садись и выпьем по чашке мокко. Кельнер, два мокко и две сигары «Британика».

Кафе было битком набито народом — все упитанные, хорошо одетые люди. Все разговаривали, смеялись, ели. Там стучали бильярдные шары, здесь звякали ложки. Стоял такой шум, что я с трудом разбирал то, что мне говорил Анталфи.

— Так вот… Началось дело с того, что недели две, примерно, назад я зашел в это кафе. Денег у меня уже не было. Я не ел, не пил, не курил: только сидел там в углу и глядел на играющих в карты. Игроки разговаривали о разных делах: франк падает, лира поднимается, германская марка стоит столько-то, английский фунт… Все это были спекулянты, и каждый хотел выведать у другого, на чем можно было бы заработать.

«Ну, господа, я дам вам хороший совет, — непрошенно вмешался я. — Покупайте доллары. Кто купит доллары, тот быстро и без всякого риска разбогатеет».

«Это вам Вильсон протелеграфировал?» — спросил, смеясь, круглолицый, рыжий, коренастый человек, и все остальные разразились хохотом.

«Поднимай выше, — ответил я спокойно. — Не Вильсон, а сам Карл Маркс».

Игроки перестали обращать на меня внимание. Один из них заговорил о каком-то новом казино. Рассказывал он довольно интересно, но дослушать до конца мне, к сожалению, не удалось, потому что кельнер уже третий раз обращался ко мне с вопросом, что мне угодно, а так как у меня в кармане ломаного гроша не было, пришлось ретироваться. С этого, говорю, и началось. Ну, закури, Петр.

Неделю тому назад я опять пришел сюда погреться и почитать газету, присел к столу и принялся за чтение. «Немного погодя», — сказал я кельнеру, который спросил меня, что я хочу заказать. Я углубился в чтение, но вскоре мне опять помешали: к моему столу подсел рыжий, коренастый человек.

«Разрешите представиться — моя фамилии Вайс».

«Меня зовут Анталфи. Чем могу служить?»

«Вот, пожалуйста».

Господин Вайс сунул мне в руку два доллара. Я подумал вначале, что это какие-нибудь рекламные деньги, но оказалось, что деньги были настоящие — две бумажки по одному доллару.