В два часа началась пушечная стрельба. Постреляли немного. Толку от этого было мало. Потом конница пошла друг на друга. Сшиблись драгуны русские с поляками. В схватке сабельной горячей Суздальцев рубил налево и направо по кунтушам богатым, сам уворачивался, отбивал клинки чужие. Над полем лишь храп конский, и взвизгивание стали схлестнувшейся. Шпагой ударил, саблю сбоку отбил, к гриве нырнул, в бок уколол, успел прикрылся от чужого удара, рубанул сам с плеча. И летела шляхта под копыта своих и чужих лошадей. Дрогнули поляки. Поворачивать стали. Тогда погнали панов. Суздальцев еле расслышал МакКорина голос:
— Держись драгуны! Сщас вдарят.
Глянул:
— Господи, что за облако пыли несется? — Только от поляков отделались, а это шведские эскадроны генерала Крассау на полном скаку атакуют. Идет плотным строем лучшая кавалерия Европы. Колено за коленом, мертвой хваткой, будто спаяны, летят эскадроны. Лошади стелятся в галопе, шпаги блестят. Удар сильнейший. Опрокинули драгун. Но увлекшись, шведы сами попали под обхват русских полков второй линии. И вырубили их всех. Лишь малая часть ушла.
Но пехота шведская стоит нерушимо. Подлетели к ней, тут и залп ружейный грянул. Посыпались драгуны из седел, будто желуди с дуба. Вылетел Суздальцев кувырком. Коня наповал. Сам в ногу ранен. Пока в чувство пришел, оглянулся, а свои отступили. Так и остался на поле лежать. Подполз к коню мертвому, боль превзмогая, спрятался. Кровища из ноги хлещет. Камзол расстегнул, рубаху на полосы рвать стал — перевязаться. Лекарь-то не скоро будет. Понял, что драгуны спешиваться будут, как пехота пойдут. Отлежаться надо, потом подберут. Шпагу поискал свою — нету. Знать выронил, когда с коня летел. Потянулся, из ольстры пистолет вытащил. Хоть что-то в руках.
Тут драгуны спешенные вперед пошли. Но шведы крепко стояли и дрались отчаянно. Только после нескольких атак штыковых дрогнули, и Мардефельд приказал сдаться. Так закончилось славное дело под Калишем.
Нашли и Суздальцева на поле. Отнесли к лекарям. Рана оказалась тяжелая. Пуля задела кость. Хорошо ногу не отрезали. Сперва в гошпиталях валялся. После в Москву домой отправили долечиваться. Оттого и разминулись они с Андреем Сафоновым.
* * *
А на торгу Астраханском говорили разное…
У Никольской церкви пономарь к толпе вышел. Книгу вынес и читал оттуда:
— Дескать, кто против брадобрития встанет, так за то и помереть не страшно.
Степан, стрелецкий сын из Москвы в рядах торговых сидел и рассказывал:
— Заезжал я по дороге к дяде своему в Коломну. А он сказывал, что Москвой завладели четыре боярина и хотят царство все на четыре части поделить.
— Брешешь! — солдат на ходу бросил, не останавливаясь.
— Правда, то! — купец Яков Носов за плечо солдата остановил. — У нас в Ярославле доподлинно известно, что на Москве переменный государь. Царица-то Наталья Кирилловна дочь родила, а одна боярыня сына. Вот взяли и подменили.
— То у вас в Ярославле, а не у нас в Астрахани. — отрезал солдат, руку скинул и далее пошел.
— Воевода наш, Тимофей Ржевский, и люди начальные с ним веру христианскую покинули, бороды бреют, платье немецкое носят. И меня, стрельца астраханского неволят пошлины сбирать и бородв брить у людей. — вскричал Григорий Естифеев. Шапку сорвал, да оземь хлопнул. — Хоть умру, а не буду боле.
— А я слыхал молву, что свадьбы семь лет играть воспрещается. Все девок ныне за немцев выдавать велено. — пономарь вещать продолжал. — И кумирским богам-болванам поклонятся заставят.
— Это какие еще? — из толпы спросили.
— Идолы деревянные! Во какие! — и руками показал.
— А ну-ка отвали по сторонам. — Капитан Глазунов на лошади дорогу себе прокладывал. За ним солдаты шагали. Целовальника Естифеева из толпы выдернули.
— Ты тут, пес, лаешь? Пошлины брать не хочешь? А ну, берите его. — Народ отшатнулся. Но выкрикнули:
— А баба Мейерова, капитана немецкого, сказывала станете мясо в пост есть!
Глазунов саблю выдернул, с лошади перевесился и ловко мужику ближайшему бороду оттяпал. Тот завыл благим матом. — Вот тебе и с мясом! — швырнул в толпу.
Ночью триста человек собрались у церкви Никольской и к воротам кремлевским. Караульных оглушили и внутрь разбежались. Громыхнул колокол церковный, раз, другой, третий, и загудел набат тревожный.
Офицеров били до смерти. Воевода Ржевский в курятнике спрятался. Нашли и убили. После успокоились, круг собрали казачий. Старшину избирали. За главного — купца ярославского Якова Носова выкрикнули. Тут же грамоты сочинили в Черкасск, Царицын, Воронеж, на Терек. Казаков, да посадских людей призвать вместе стоять за веру старую, против брадобрития и утеснений разных, против богов кумирных.
На Москве долго понять не могли, что за болваны кумирных богов.
— Да это личины деревянные, на которые парики натягиваются для сбережения. Чтоб не мялись. — столяр один пояснил.
По началу хотели миром бунт решить. Послали посадского человека Кисельникова с увещеванием к народу:
— Пусть отстанут от возмутителей, главных заводчиков пришлют в Москву, чем прощение заслужат.
В Астрахани почесались, да и решили повинную отправить государю. Все свои притеснения в ней изложили. Головин царя просил помиловать:
— Сами виноваты. В нас не без воров было.
На удивление царь согласился. Челобитчиков отпустили с наказом:
— Зачинщиков ничем не озлоблять, дать им жить на свободе и всяко тщится, чтоб лаской привлечь.
Но Астрахань раскололась. Митрополит Самсон к примирению призывал, а Яков Носов призывал к весне на Москву идти.
Тогда Шереметев с войсками двинулся на усмирение. Дав последний шанс мятежникам, фельдмаршал послал к ним сызранского посадского Данилу Бородулина. Носов туже песню завел про то, за что они здесь встали.
Бородулин ковш вина поднял и провозгласил:
— Дай Бог благочестивому государю многолетно и благополучно здравствовать!
Но круг взорвался. Стрелец московский Иван Луковников кричал:
— Какой он государь благочестивый, он полатынил всю нашу веру.
Другие орали также:
— Не сила Божия ему помогает, ересями он силен!
— Христианскую веру обругал!
— За его здоровье пить не будем!
— Идти до столицы, до родни его, до слободы немецкой и корень бы весь вывести!
— Все те ереси от еретика. От Меньшикова!
Не вышло разговора. Шереметев с войском подошел. Дали залп и бунтовщики разбежались. Двести человек повесили сразу, еще 365 — в Москве. Следствие шло два года и последние были казнены в конце ноября 1707 года — 30 человек обезглавливанием, 60 — повешением.
