— Ты готова? — Откинув плотную кожаную занавеску, в фургончик заглянул Флейтист.
— Не хочу танцевать.
Ее одолевала злость на жителей Арча, не сумевших отстоять леса.
Флейтист ступил на подножку. Он был высок, головой касался крыши, и широк в плечах, так что когда шагнул внутрь — в фургончике сразу стало тесно. Флейтист стоял подбоченившись и сверху вниз сердито смотрел на Плясунью, а она — на него, с некоторой робостью, догадываясь: сказала что-то не то.
— Правильно, зло так и пойдет расходиться кругами. Тот, кто убивает красоту, будет доволен. Он и хочет, чтобы у тебя опустились руки. Лесорубы лишили жителей Арча леса, ты оставишь их без праздника… Нет, ты должна танцевать — вопреки всему. Танцевать, хотя бы у тебя сердце рвалось на части… Хотя бы все вокруг было охвачено огнем! — Он поднес к губам флейту и взял несколько нот. — Нам не под силу прогнать лесорубов. Так давай делать, что можем. Кинув людям в лицо слова ненависти, вызовешь скорее всего ответную ненависть. Разве ты этого хочешь? Попытайся воззвать к их сердцам, растрогать..
— Как?
— Как умеешь. Танцем.
— Идем, — сказала Плясунья.
От реки тянуло холодом, но Плясунья знала, что уже через несколько мгновений ей будет жарко. Флейтист стал справа, Скрипач слева, она — в центре помоста. С двух сторон, ограждая помост, тянулись к небу мощные арчинские сосны. В вечернем свете стволы их казались розоватыми. Сзади круто обрывался к реке песчаный берег. Впереди полукругом устроились зрители.
Вечерело. На небе можно было уже различить бледный серп месяца и одну-две звезды. Следом за Плясуньей на подмостки должны были выйти жонглеры с факелами, а за ними — актеры Овайля.
Плясунья топнула ногой по наспех сколоченному настилу, и в воздух поднялось маленькое облачко пыли и опилок. Вскинула над головой руки, и тотчас к шуму сосен присоединился иной звук — поначалу тихий, еле слышный, он набирал и набирал силу. Это пела флейта. Вступила скрипка. Маленький, сухонький человечек всем телом повторял движения смычка. Казалось, не он держит смычок в руке и водит по струнам, а оживший смычок завладел этими длинными белыми пальцами и заставляет их танцевать.
Подхваченная мелодией, полетела в танце Плясунья. Сейчас она была осенним листом. Лист медленно парил в недвижном воздухе и, едва коснувшись травы, взвивался вверх. Ветер швырял его из стороны в сторону, взметал к облакам и прибивал к земле. Лист покачивался на глади озера, бился, запутавшись, в ветвях кустарника и, вновь обретя свободу, летел, летел… Хлестал по ногам подол, трепетали широкие рукава, метались рыжие пряди, горели глаза, пылали щеки… И уже не ветер, а настоящий вихрь подхватил листок, помчал и закружил его и бросил на помост.
А вокруг толпились люди, кричали и хлопали в ладоши; и все тише звучала мелодия — нет, не мелодия, только ветер шумел в кронах деревьев…
Плясунья раскланялась и спрыгнула с подмостков. Кубарем скатилась к реке, скинула промокшее от пота платье, окунулась в воду, уже по-осеннему обжигающе холодную, вытерлась, переоделась и вновь вскарабкалась на откос. Казалось, она все проделала очень быстро, однако представление уже было в самом разгаре.
Она взобралась на передок фургона и устроилась там рядом с Флейтистом. В двух словах выспросила содержание пьесы, а потом выбранила Флейтиста за то, что он до сих пор не распряг лошадей. Тот отмахнулся — успеется. Зрелище захватило его целиком.
В основу пьесы легло вычитанное грамотеем Овайлем в хрониках славного города Арча сказание об оборотне.
— Конечно, пришлось потрудиться, переделать, — заметил Овайль перед началом представления; заметил как бы между прочим, со скромным достоинством давая понять, что автором пьесы является он сам.
На подмостках стояли двое. Охотник — как окрестила Плясунья персонаж в зеленом одеянии, с луком за плечами и колчаном у пояса. Второй — в темном плаще, безоружный — походил на работника с богатого двора. Как поняла Плясунья, они случайно встретились в лесу и теперь брели вместе по дороге, обмениваясь новостями.
— Кого я только за это время не повидал, — говорил работник, ходивший из деревни в деревню в поисках новых хозяев. — Сначала у пастухов ютился. Отродясь подобных грязнуль и оборванцев не знал. С ними и сидеть-то рядом противно…
Охотник взглянул на попутчика удивленно и неодобрительно.
— Они тебя кормили, — сдержанно промолвил он.
— Подумаешь, велика заслуга. Стадо чужое — чего молока не надоить?
— И хлебом, верно, делились?
— У них лишний был, сами говорили.
— У пастухов? Лишний? Ой ли? Могли сами съесть, а не чужаку отдавать. По доброте делились.
— Потом рыцарей встретил. День с ними путешествовал, едва выдержал. Одно знали — доблестью хвалиться. А в лес въехали — примолкли, по сторонам поглядывали да при малейшем шорохе за мечи хватались. Стоило про оборотня упомянуть, трястись начинали — доспехи звенели.
— Все же они взяли тебя под защиту.
Работник фыркнул:
— Нуждался я в их защите! Сами позвали — чтоб было перед кем покрасоваться.
— Конечно, — усмехнулся охотник. — Забот не хватало — такую обузу с собой тащить. Тебя пожалели.
— А монахи… — начал работник. — Скряги из скряг.
И пошел, и пошел. О ком бы ни упоминал, с языка срывалась одна брань. Те — трусы, а те — лжецы; те — простаки, а те — хитрецы…
Ярко полыхал добрый десяток факелов; в круг света попадали не только подмостки, но и шершавые стволы вплотную подступавших деревьев, внимательные лица зрителей.
Плясунья воздала Овайлю должное. Его актеры были превосходны. Работник не только хаял встречных, но еще и передразнивал их весьма умело. Сумел передать старческое дрожание рук пастуха, отломившего хлеб; затвердевшие на рукояти меча пальцы рыцаря. Ловко изобразил утиную, вперевалочку, походку дородного монаха.
Плясунья не выдержала, засмеялась, и из зрительских рядов плеснул смех, но вскоре смолк. Кривлянье работника становилось все безобразнее, речь все грубее.
Флейтист толкнул локтем Плясунью:
— Вылитый Шорк!
Она обернулась и закивала. Поежилась, вспомнив, какой ненавистью обдал их Шорк перед уходом. Казалось бы, прискучило актерское ремесло — ступай на все четыре стороны, путь свободен. Нет, Шорк повел себя так, словно само существование актерского ремесла являлось для него смертельной обидой. И они, хранящие верность призванию, — смертельными врагами. Каких только гадостей он не нашептывал им друг о друге и каких только оскорблений не бросил в лицо. Плясунья тогда долго дивилась: если и впрямь думал о них подобное, как мог прожить бок о бок несколько лет? И как вообще мог жить человек, имея вместо сердца клубок червей?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
