Но когда крестьянин увидел, по какой цене продают его зерно на ярмарке, — онемел от ярости. Это что же? Он год надрывался, а перекупщик получит вдесятеро больше?!
Потом ему стало страшно. Почем же станут отпускать в лавках муку, изготовленную из этого зерна? Кто сможет купить булочку из такой муки?
Теперь он понял, почему торг полнился каралдорскими и бархазскими лакомствами. Лишь несколько простаков, вроде него, привезли свое зерно, да с десяток женщин продавали молоко, творог, сыр. Словно по всему королевству разом перестали сеять и жать. Еще бы! Он тоже теперь умнее будет. Поле вспашет — чтоб самому хватило… А на продажу — за такие гроши — охота была надрываться! Что налоги не съедят — воры отнимут!
Жена устала и проголодалась, и у самого живот подвело. Разных булочек, лепешек, овощей, жареного мяса продавалось вдосталь. Крестьянин попробовал прицениться, но только безнадежно рукой махнул. Это в былые времена, уезжая с ярмарки, пояса распускали — и одного лакомства успевали отведать, и другого, и пятого, и десятого… А сейчас… Смешно отдать за пару лепешек и жареную рыбешку половину жалкой выручки.
— До дома потерпишь, — строго сказал он жене.
Так и продолжал ходить и сердиться. То и дело тревожно схватывался за грудь, проверял — на месте ли кошель. Неожиданно в одном из рядов увидел давнего своего знакомого — сапожника. Тот продавал расшитые бисером головные уборы. Разумеется, привезенные из Лильтере.
— Сколько же такая красота стоит? — не удержался крестьянин.
Сапожник сообщил, что, конечно, старому другу отдаст почти даром. И назвал несусветную цену. Крестьянин ощущал, как цепко пальцы жены обхватили его локоть, потому не ушел сразу. Только нахмурился, припомнив, как в голодный год подкармливал семью сапожника.
— Что же ты, ремесло свое совсем забросил? — спросил он.
— Мало я спину гнул? — откликнулся словоохотливый торговец. — День целый сидишь, надрываешься, весь кожей провоняешь, грязь в руки въестся — не отмыть. И что получаешь? Того гляди, ноги с голоду протянешь… А теперь? Два убора продам… — И он сделал жест, означавший: летать буду вольной птицей.
— Жаль, — сказал крестьянин, — башмаки ты славные мастерил. Соседские сорванцы как раз подросли, надеялись, ты их обуешь.
Сапожник развеселился:
— Ну, платили бы мне за башмаки золотом…
Крестьянин покачал головой:
— Ты бы нашел, где платят еще больше. Если все равно, чем заниматься…
Сапожник перестал улыбаться.
— А ты давай трудись от рассвета до заката. Не досыпай, не доедай, исходи потом… Ты же вот стоишь, наряд своей жене купить не можешь, детей гостинцами не порадуешь…
Крестьянин молчал. Он думал в тот миг о льнущих к руке тяжелых золотых колосьях, о клочке земли, на котором трудились еще его дед и прадед. Он знал каждую неровность почвы, помнил, как впервые разминал в руке теплый ком земли. Эта земля была настоящей. Вечной. Он уйдет, а земля останется. Будет вновь укрываться снегом, дышать, принимать семена… И тот, кто польет ее своим потом и придет снять урожай, невольно вспомнит его, нынешнего, как вспоминает он своих предков. И связь между ними не прервется. Эта земля — дорога в прошлое и будущее. Разве могут открыть подобную дорогу бархазские побрякушки? Ну а чтобы соседушка не слишком задавался…
Крестьянин вывернул кошель на прилавок:
— Считай.
Тихо ахнула жена, скорее испуганная, чем обрадованная. Крестьянин и сам уже чесал в затылке, дивясь, почему вдруг изменила практическая сметка? Мгновение — и жена прижимала к груди нарядный убор.
— О, да ты разбогател, — враждебно сказал сапожник.
Все еще недоумевая, крестьянин побрел к своей повозке. Вдруг в самой толчее жена его опустилась на колени, что-то торопливо собирая в передник.
— Что случилось?
Жена подняла на него полные слез глаза. Оказалось, убор был сделан весьма небрежно. Одну из нитей не закрепили как следует, и бисер рассыпался по земле.
* * *
В последний день ярмарки актеры обычно давали большое представление. И в этот раз один актерский фургончик приткнулся на обочине дороги. Два музыканта и Плясунья удрученно разглядывали луг, на котором после свертывания ярмарочных шатров высились горы мусора.
— Нет, — решительно заявила Плясунья, — мы все это убрать не сможем. Даже если расчистим объедки и поставим фургон, зрителям негде будет разместиться. Придется давать представление на другом берегу реки.
— Кажется, я начинаю понимать стариков, — вздохнул Флейтист. — С их вечными сетованиями: мол, в прежние времена было лучше. И впрямь подобного безобразия что-то не припомню. Раньше возле каждого торгового ряда выставляли огромные корзины для мусора. Одно время даже была забава — кто такую корзину лучше украсит. Оплетали бумажными цветами, привязывали банты, рисовали смешные рожицы… Кстати, уборка мусора позволяла беднякам заработать. Городские старшины платили щедро.
— Долго плести корзины, так почему было не выкопать яму? Побросали бы все туда, а потом засыпали.
— Так это же копать надо, — желчно отозвался второй музыкант. — Самим трудиться неохота, нанять кого-то — денег нет…
— При чем здесь деньги? — рассвирепела Плясунья. — Если я иду по улице, а мне на голову из окна выплескивают помои, что это означает? Хозяину лень бежать до выгребной ямы, и он готов в выгребную яму превратить всю улицу.
— Вот что, друзья мои, — заметил седоусый Флейтист. — Мы преисполнились злобы, а это никуда не годится. Как-никак, собираемся играть для этих людей, значит, должны их любить. Иначе все потеряет смысл. Как взывать к сердцу и рассудку тех, кого ненавидишь?
Заплатив пошлину и перебравшись через мост, Плясунья и музыканты направились к лесной опушке. Еще издали заслышали яростный стук топоров.
— Что? — воскликнула Плясунья. — Неужели…
Она соскочила наземь и побежала, опередив медленно катившуюся повозку.
В лесу вовсю кипела работа. Широченные просеки расходились во все стороны. По одной из них двигалась упряжка тягловых лошадей, волочивших огромную сосну. Плясунья мгновенно отметила, что дерево было целым — без дупел и гнили, мощная, крепкая сосна, одна из лучших. И дальше, сколько видел глаз, светились пни. Свежие спилы. Все — сосны вековые, неохватные. Рядом лежали стволы, уже очищенные от веток и коры. На минуту стук топоров стих, со страшным треском надломилось и пошло вниз дерево, ломая примостившиеся подле молоденькие березки и рябины.
— Да что же это! — вскрикнула Плясунья.
Один из лесорубов обернулся к ней.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
