Читаем без скачивания Сказаниада - Петр Ингвин

Не-е, не может быть, Котеня не такой. Он доблестный витязь и верный друг. Любому, кто скажет, что это не так, Улька готова испечь отцовских пирожков.

Толстый повар налил в миски жирной жижи неопределенного вида – то ли каши, то ли похлебки. Две миски пришлось поставить рядом на ладонь и предплечье согнутой перед грудью руки, третью разместить сверху и обнять шаткую пирамидку второй рукой. В следующий раз лучше сходить два раза, чем…

– Ой!

Она все же споткнулась о чью-то ногу. Потому что в задумчивости смотрела вперед. А надо было – вниз. Но глядеть вниз мешали миски.

Теперь не мешали.

– Хромой, ты еще и слепой?!

– Простите, я нечаянно…

Перед глазами всплыло, как за такую же оплошность наказали мальчишку на постоялом дворе: бросили на бочку, содрали штаны…

– За нечаянно бьют отчаянно. – Витязь, на которого брызнуло с упавших мисок, вскочил на ноги. Отряхнувшись, он повернулся к Ульке и отстегнул кожаный ремень. – А ну, подставляй свою мелкую за… ай!

Он будто бы поскользнулся: взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнул на другого, лежавшего рядом. Теперь взвыл и второй.

Ульку заслонила крепкая спина с широкими плечами:

– Это мой оруженосец, никто не имеет права его трогать.

Обнаженный клинок в руке Котени сверкнул на солнце злыми бликами.

– Хромой ублюдок испачкал меня. – Облитый вновь поднялся, из одной ладони у него свисал снятый ремень, вторая опустилась на рукоять меча. – Требую возмещения.

Котеня потянулся к кошелю.

– Я заплачу за причиненное неудобство.

Облитый скривился.

– Сразу видно маменькиного сынка. Запомни, юнец: деньги решают не все. Выбирай: либо я сейчас показательно накажу твоего хромоножку, либо ты на неделю отдашь мне его на перевоспитание. У меня как раз – очень удачно, уже лет пять – нет оруженосца.

Вокруг загоготали. К мелкому происшествию, раздуваемому из мухи в корову, приковывалось все больше и больше внимания. Лежавшие поднимались, отовсюду подходили новые зрители. Постепенно присутствующие сгрудились в плотный круг. Какое-никакое, а развлечение.

Только не для Ульки. Душа ушла в пятки, причем, большей частью, в больную. Обе предложенные возможности были гибельными для обоих, витязи не прощают обмана.

– Не отдавай, – прошептала Улька.

– Ни за что, – едва слышно прошелестело в ответ.

– Либо же, если ты такой упертый, в возмещение я, так уж и быть, приму твои доспехи и коня.

Третье предложение заставило гул умолкнуть. Все ждали, что скажет Котеня.

– Не сходи с ума, пусть накажет, и дело с концом, – доброжелательно подсказал кто-то из толпы.

– Это мой оруженосец, и только я имею право его наказывать, – стоял на своем Котеня.

Облитый витязь понял, что нахрапом не взять, и уважительно протянул ремень:

– Уважаю твердость. Накажи его сам, но если я увижу, что ты жалеешь косорукое чучело, вернусь к тому, что предлагал последним.

Где-то ржали стреноженные кони, скрипели телеги и возводимые камнеметы, над головами летали чайки, но все, кто находился поблизости, глядели только на Котеню и Ульку.

Снятая через голову перевязь с мечом отправилась на землю первой, на нее опустился расстегнутый и аккуратно сложенный тегиляй. Последними переставшие гнуться пальцы развязали тесемки штанов и приспустили их – не меньше, чем нужно ремню, и ни капелькой больше.

Котеня отшагнул вбок. Ремень в его руке вознесся над головой.

Так надо. Оба понимали, что это единственный выход. Улька нагнулась, задрала рубаху на спину, прижав подмышками, и закрыла глаза.

От удара ее качнуло вперед, кисти вцепились в придерживаемые спереди штаны, чтобы не свалились. Вот уж чего допустить нельзя ни в коем случае.

Котеня продолжил. Зрители следили за качеством исполнения и подзадоривали громкими возгласами.

Сознание ждало ударов, но для тела каждый оказывался внезапным. Воздух взрезал жалящий свист, затылок подлетал, скрипели зубы. Кожа вскипала.

Так надо. Улька не может подвести Котеню. Он не может подвести ее. И обоим следовало бы подумать заранее, до чего их доведет сумасбродство. Улька даже не догадывалась, что представляют собой военные действия. Дома она видела ребятню, которая с палками, изображавшими мечи, гонялась друг за дружкой и кричала «Падай, я тебя убил!» Иногда вдоль дороги проезжали красавцы-витязи вроде Котени. На этом знания о войне исчерпывались. Но Котеня?! Почему он не предупредил, о чем думал?!

Если о том, о чем она подумала сейчас, то этого не может быть. У него есть невеста. Но если вспомнить, Улька сама настаивала и, когда требовался ответ, не дала ни подумать, ни возразить. Она заявила, что справится, и Котеня поверил в нее. Наверное, он был уверен, что она знает о будущих трудностях. Умному никогда не понять глупца, который воображает себя умным. Тем более, не переубедить.

Похоже, Котеня думал о том же. Науку на будущее он вколачивал с невыразимым усердием, по всем правилам, с оттяжкой, буквально вгрызаясь узкой жесткой кожей в широкую мягкую.

Улька взвыла с закрытым ртом. По телу прокатывались волны боли, прикушенные до крови губы едва удерживали готовый вырваться крик. Только бы не завизжать тонким голосом…

– Он больше не будет. – Котеня остановился и бросил ремень хозяину.

– Не буду, – подтвердила Улька, быстро приводя себя в порядок.

Тело продолжало вздрагивать. Руки не слушались. Кожа горела, будто с нее забыли убрать тлеющие угли.

Оставленный без ужина Бермята тоже присутствовал при наказании.

– Я бы еще добавил, – сообщил он брюзгливо и отправился договариваться насчет второй порции.

В палатку возвращались молча.

Дальше трудности росли как на дрожжах. Встал вопрос с уборной. На другой стороне моря удавалось уединяться в лесу, а Бермяте говорили, что виновато несварение. Здесь леса не было. Воины друг друга не стеснялись, и Ульке пришлось убегать под стеночку соседних руин, где она едва не утонула в болотистом иле. А ведь постираться – тоже невыразимая сложность! Кажется, пора отсюда смываться, пока не раскусили. Но как и куда?

Очередная неприятность не заставила себя ждать. Перед закатом воины скопом бросились купаться в море. Бермята, естественно, тоже. Котеня остался с Улькой в палатке, на всякий случай. Не зря.

– Пойдем! – позвали его.

– Не хочется.

– А здесь не спрашивают, хочется или нет. И хромого своего тащи, морская вода – лучшее лекарство.

Сотник был вместе со всеми. Сейчас он не приказывал как командир, но общий настрой мог привести к тому, что просьба действительно станет приказом, и тогда…

– Скажи, что у меня какая-то сыпь появилась, – прошептала Улька.

– Заставят показаться лекарю. И не забудь, что если даже отвертимся, потом тебе коней купать с другими оруженосцами. Я об этом как-то не