что ответить на страшный русский вопрос: «Закурить не найдётся?».
Про Аппетит
Однажды Александр Петрович захворал, и у него пропал аппетит. Пришёл доктор с клеткой яиц, и аппетит у Александра Петровича появился.
Про то, как Александр Петрович любил танцевать
Александр Петрович любил танцевать. Но с ним никто танцевать не любил.
Про Стоматологию
У Александра Петровича было мало зубов. Он пошёл в стоматологию. Теперь слишком много.
Про Жену, Александра Петровича и жареные грибы, которые жена Александра Петровича не сумела приготовить
Александр Петрович пошёл за грибами, принёс жене, но она не умела их готовить. Он её отругал и всё съел как карпаччо, сырым.
Борода
Только ленивый не писал о бороде. Я, пожалуй, тоже напишу. Про свою бороду, правда, я писать не стану, потому что это неинтересно. А, точнее напишу про неё очень коротко: она у меня сперва становится как у Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна вместе взятых, а затем получается такое безобразие, что хоть в зеркало не смотри, и приходится всё сбривать. Поэтому я буду рассказывать про чужую бороду.
Например, вот у Владимира Аркадьевича вдруг заболела борода. Я не хочу сказать, что ему было просто больно бриться или было больно её перед зеркалом расчёсывать на подбородке – нет, борода болела постоянно, мучительно и уничтожающе, как зубы. Он, не зная, что делать, пошёл к семейному врачу. Там сидела полная женщина с накрашенными губами и сильно подведёнными глазами, выслушала пациента, выкинула в урну чуть почирканный медицинский бланк и отправила человека с бородой к цирюльнику.
У цирюльника, как и следовало ожидать, не было никакой анестезии, поэтому, когда он тронул бороду опасной бритвой, Владимир Аркадьевич так завопил, что у цирюльника выпал из рук инструмент, и с тех пор начали так дрожать руки, что ему пришлось сменить профессию: сами понимаете, что цирюльнику с дрожащими руками недалеко и до смертного греха. Цирюльник стал проводником в плацкартном вагоне, ибо проводник плацкартного вагона с дрожащими руками – это далеко не редкость.
Естественно, Владимир Аркадьевич со своей бородой снова вернулся к семейному врачу. Полная женщина, увидев его, почему-то вздохнула и выписала номерок в какой-то шестой кабинет.
В шестом кабинете ему пощёлкали перед глазами, задали пару дурацких вопросов и выписали номерок в кабинет номер тринадцать, где стояла кабина с рентгеновской аппаратурой. Рентгеновская техника выявила только какую-то несущественную гадость, к нашему рассказу не относящуюся.
И вот собрался консилиум видных в городе докторов, который, недолго думая, решил под анестезией сбрить Владимиру Аркадьевичу его злосчастную бороду. Его подбородок кругом обкололи новокаином и начали брить.
Два дня Владимир Аркадьевич не мог даже открыть рта, не ел и не разговаривал с коллегами по офису, потом наркоз отошёл, но за это время выросла новая щетина, и муки повторились. Делали даже эпиляцию, которой пользуются женщины, но и её хватало максимум на одну неделю.
Дважды Владимиру Аркадьевичу предлагали пересадку кожи (не знаю откуда) на подбородок, но он так на неё и не решился. От боли он готов был лезть на стенку, что, в конце концов, и сделал. Теперь Владимир Аркадьевич сидит на стенке и горько плачет.
Фигут
Стажёр
Суслов очень не любил подвыпивших людей. Даже если симпатичный ему соратник по партии вдруг на банкете начинал с воодушевлением говорить пусть даже и правильные вещи, Суслов весь изгибался, как уж, и просил с жалостливой миной:
«Николай Анисимович, давайте обсудим после», – и снова сосредоточивал внимание на своей тарелке с нетронутым крабовым салатом.
Одно время какой-то бывший стажёр исполнял обязанности его помощника. Это был смышлёный парень, бойкий и эрудированный. Но Суслов постепенно начал к нему присматриваться с явным подозрением. То пахнёт от того без сомнения неприятно, то выскажется вроде бы весело, но с какой-то иносказательностью.
«Вы, верно, употребляете?» – спросил однажды Суслов.
Тот многозначительно поморгал и промямлил что-то невразумительное.
«Вот что, голубчик, садитесь-ка сегодня вон там, за краешек стола для заседаний и разберите всю стопку накопившихся документов, но так, чтобы я вас целый день видел».
Бывший стажёр сдался.
Весь день он переписывал по несколько раз бумаги, пытался сосредоточиться, рвал в отчаянии листы и потел. Под вечер в изнеможении даже отбросил канцелярские принадлежности и схватился руками за голову.
«Так», – трагически вздохнул, глядя на него, Суслов. И снисходительно добавил:
«Пей, но дело разумей!»
Бывший стажёр послушался и благополучно продолжил карьеру в госаппарате.
Пельмени
Многие, наверное, знают историю про то, как студент купил на Сенном рынке у старухи пельмени, принёс их в общежитие, кинул в кастрюлю, а они у него не всплыли: оказались гипсовыми. Он ещё потом выяснил, что бабка, которая ему их продала, живёт на Гороховой, подкараулил бабку в параднике, затащил за волосы на кухню и под страхом смерти заставил проглотить эти её миниатюрные скульптурные поделки.
Старуха сразу же послушалась, всех до единого пельменя по очереди закинула себе в рот, икнула, с минуту просидела неподвижно, потом опрокинулась со стула, немного засучила ногами, будто поехала куда-то на велосипеде и на веки затихла.
Потом, на следующий день прибыли милиционеры, сперва заподозрили в произошедшем наследницу квартиры Софью Тагировну, но после пары допросов поняли, что, скорее всего, старуха самостоятельно рехнулась и объелась дряни.
Так бы история и закончилась, однако у студента однажды утром после кошмарного сна вдруг сменились жизненные идеалы, нравственные ориентиры и моральные принципы. А всё вместе это означает, что откуда не возьмись, проснулось в нём довольно неприятное чувство: угрызение совести. Он сначала забросил учёбу, а потом съехал из общежития в какую-то подозрительную семейку, где самой порядочной была мать его девушки, которая если бы не шептала постоянно ему в след: «Когда же ты подохнешь, психопат!», то была бы вполне себе обыкновенной тёщей. Короче говоря, эта часть истории заканчивается тем, что бывший студент собрал одним хмурым ранневесенним утром в рюкзак своё бельишко и пошёл в околоток с повинной: мол, это я отравил старуху. Пенитенциарная система долго не думала, и студент скоро поехал в свой «мёртвый дом».
Но прежде чем выбросить из повествования тёмные годины его острожной жизни и рассказать о дальнейшем развитии событий, следует добавить ещё сценку, предшествующую судебному процессу.
Для проведения следственного эксперимента тогда старуху эксгумировали, сняли с неё все мерки и размеры, сделали набитое ватой чучело, похожее на фигуру потерпевшей, и на квартире начали представление с вырезанными из картона пельменями, которые студент неловко пихал в специально нарисованный рот. На вопрос: «Сколько же было этих, так сказать, заготовок?», студент ответить не смог, помялся, взглянул, словно ища помощи, на присутствующую толпу людей и неожиданно для себя нашёл в этой размазанной человеческой гуще – глаза… Глаза женщины, которые лучились от счастья, восторга и восхищались героизмом преступника.
«Сорок или, может, сорок два
