И только сейчас, плавно фланируя по ярко освещенному залу, улыбаясь и раскланиваясь, Джон Фарлоу понял: ему не нравится его собственная жизнь. Почти все, что он делает. Почти все, с кем он общается. И совершенно непонятно, что будет дальше, потому что ничего другого он, в сущности, делать не умеет, да и других знакомых у него нет.
В этот самый момент и раздался Глас Судьбы, которая для разнообразия приняла сегодня облик старинной подруги герцогини Мальборо, леди Дианы и покойного дяди Уоррена — кавалерственной дамы Констанс Маверик.
— Джонни, мой мальчик, вы стали совершеннейшим американцем! Жаль. Теперь вам, вероятно, даже и смотреть на Мейденхед не захочется, а мы все так надеялись…
Джон вскинул голову, посмотрел на величавую старуху в элегантном платье и страусовом боа. И понял, чем займется завтра с раннего утра.
Он поедет в Мейденхед.
* * *
На следующее утро, пусть и не совсем раннее, Джон Фарлоу с наслаждением влез в джинсы и толстый свитер, зашнуровал высокие армейские ботинки, бросил на заднее сиденье «форда» кожаную куртку и отправился в поместье, где прошли его детство и юность.
Отъезд несколько задержался из-за Клэр. Он сам не знал, почему не стал говорить ей о Мейденхеде вечером, но утром, когда светловолосая валькирия поинтересовалась у него, помнит ли он о визите к тете Дорис, с удивившим его самого злорадством сообщил невесте, что тетя Дорис откладывается на неопределенное время. Ему надо съездить в Мейденхед и посмотреть, что там к чему.
Вот чего угодно он ожидал, только не такой реакции. Клэр замерла с открытым ртом, потом неловко уронила тост, намазанный маслом, прямо на подол элегантного утреннего платья, потом залилась краской и начала почти истерически возражать.
Нет никакой спешки, Мейденхед отлично подождет, как ждал уже несколько лет, ни пожара, ни потопа там не случилось, а тетя Дорис… Да дело даже и не в тете Дорис, если Джон из-за этого придумывает себе отговорки, то можно и отменить визит, они могли бы сходить в театр, просто побыть вдвоем, они так редко бывают одни, и потом, разве Джон не говорил, что у него полно дел в Лондоне? А ведь Клэр всегда с пониманием относилась к его работе и к тому, что банковскому делу надо посвящать всего себя без остатка, да это просто и смешно даже — ехать в Мейденхед сейчас, когда дождь и слякоть, там же совершенно нечего делать и не на что смотреть…
Джон Фарлоу с изумлением слушал свою невесту. С изумлением — потому что при других обстоятельствах и про другую женщину он сказал бы, что она чего-то смертельно боится. Вернее, не чего-то, а его, Джона, поездки в Мейденхед, что, разумеется, глупость и фантастика, чего Клэр может бояться?
Возможно, он бы еще подумал над странным поведением своей нареченной, но тут вспомнились вчерашние неприятные мысли о том, что всю сознательную жизнь он, в сущности, пляшет под чужую дудку, о том, что его очень мало что радует — и Джон из чистого упрямства закусил удила. Он едет в Мейденхед — и точка!
После этого Клэр великолепно изобразила горькую обиду, бросила злосчастный тост на стол и удалилась. Через четверть часа она заглянула к нему в номер, уже одетая, и холодно сообщила, что уходит на целый день. Джон не менее холодно кивнул и отвернулся. Удила продолжали горячить строптивого скакуна.
Именно после ухода Клэр он и переоделся в джинсы — одежду, которая с некоторых пор была объявлена Клэр вне закона, потому что фу, потому что их носят только ковбои и докеры, потому что мы не в Чикаго, а в Лондоне, и потому, что он уже не в том возрасте! Подумайте! Не в том возрасте.
Одним словом, настроение у Джона Фарлоу стремительно улучшалось с каждой минутой. Мстительная радость охватила молодого финансиста и без пяти минут банкира. Он едет в свое собственное поместье, он оделся так, как ему хочется, и весь день принадлежит ему.
Радости поубавилось после выезда из Лондона. Противный серый дождь, который на улицах города всего лишь создавал классический английский колорит, за городом превратился в свинцовую водную взвесь, сплошную кисею из холодных брызг, и буколически-пасторальный пейзаж за окном смотрелся довольно уныло. Из-за плохой видимости приходилось ехать медленно, и Джон невольно загрустил, снова окунувшись в невеселые размышления.
Он наверняка страшно удивился бы, узнав, что в это самое время, со значительно большей скоростью в Мейденхед мчится поезд, в одном из вагонов которого ломает пальцы и мрачно глядит в окно его самопровозглашенная, невеста Клэр Дэвис.
* * *
Когда он подъехал к тисовой роще, дождь перестал прикидываться изморосью и полил в полную силу. Тугие струи дождя били по стеклу, впереди Джон мог разглядеть исключительно капот собственной машины, и потому зрелище дома, появившегося из серой хмари, явилось для него полной неожиданностью. Джон заглушил мотор, положил руки на руль и несколько минут сидел просто так, дав волю чувствам и воспоминаниям.
В детстве Мейденхед казался ему замком. Груша, растущая перед домом, была огромной, словно столетний дуб. Лужайка представлялась, скорее, широким лугом.
Потом Джон вырос — а дом уменьшился. Груша оказалась обычной, даже слегка приземистой, а на лужайке едва-едва поместились тогда, в вечер его проводов в Америку, все его друзья и подруги. Клэр ведь тоже тогда была… Странно, он совсем не помнил ее лица в юности. Только светлые, почти белые волосы и облегающие платья.
В левом крыле дома, ближе к саду, жил дядя Уоррен, правое крыло занимала обычно леди Диана, а второй этаж отводили гостям и детям. Детей в Мейденхеде всегда было полно. Сейчас уж и не вспомнить всех бесчисленных кузенов и кузин, выросших вместе с Джоном или у него на глазах. Тогда, в детстве, им казалось, что они никогда не расстанутся, всегда будут дружить и играть вместе, а теперь он даже не всех может вспомнить по именам.
Кухарку звали миссис Гопкинс, она была вдовой и готовила так, что дядя Уоррен постоянно находился в состоянии войны с кем-нибудь из соседей: неблагодарные, они вечно норовили переманить миссис Гопкинс к себе, не гнушаясь никакими методами, включая утроение и даже учетверение оклада. Теперь она, стало быть, миссис Гибсон…
Гибсон был великолепен. Классический английский дворецкий, незыблемая величавость в сочетании с патриархальной любовью к хозяину. У Гибсона была всего одна слабость — миссис Гопкинс. Что ж, в каком-то смысле он поборол и ее.
Служанками, как правило, были девушки из деревни, менялись они часто, потому что здешний воздух, вероятно, способствовал заключению браков, а старый лорд всегда одаривал новобрачных необычайно щедро.
