Роно держался поодаль от короля и старался до поры не попадаться тому на глаза. Ричард сперва казался немного угрюмым, но имитировал оживление: он был достаточно осведомлен насчет своих обязанностей перед народом, имевшим право на великого короля; но потом развеселился и охотно отвечал толпе приветственными жестами и даже кличами. И никто — Роно поручился бы головой — в этой толпе и знать не желал об одном из узников Бладжерси и об огне и железе, что ждут его, едва отгремит празднество. Разве что леди Абигайль… ей бы положено… Он вспомнил ее лицо и глаза и передернул плечами, как и всегда, когда она вставала перед его мысленным взором. Она не производила впечатления человека, способного беспокоиться. Наверняка ее уже нет в городе. Да и что она способна сделать против бастионов и решеток Бладжерси? И против королевской воли?
Сам Роно после утра, проведенного в Обители, чувствовал себя превосходно. Все то тяжелое, «железное», что он ощущал в себе, заменилось чудесной легкостью, приподнимавшей его над землей, а сам он казался себе всемогущим, переполненным волшебной силой, и он дивился тому, что никто этого не видит. А когда праздник почти закончился и «благородная» часть процессии вливалась за решетчатую ограду королевской резиденции, Роно встретился взглядом с королем и увидел в его глазах смерть. Ему ни о чем не пришлось спрашивать, и он со всею очевидностью понял, что никто не спасет теперь Реджи Марча, кроме него самого.
Финик — крепость-тюрьма для благородных, неприступная, охраняемая неусыпной стражей и овеянная тысячью легенд. Из Финика заключенные не выходили никогда: разве что в случае экстренного помилования. Бладжерси — тюрьма для черни — отличалась от своей старшей сестрицы контингентом, состоявшим из воров, убийц и прочих подонков, и соответственно грязью, духотой и вонью. Она была переполнена, но, озадаченный личностью пленника, формулировкой обвинения и тем, что это чудо свалилось на его голову, а не на голову коллеги из Финика, комендант Бладжерси в спешном порядке перетряс камеры и очистил для заключенного, в чьем статусе пока не был уверен, тесную и грязную, но все же одиночку. Не имея никаких дополнительных распоряжений, он решил обращаться с Марчем, как с человеком благородным.
Дверь захлопнулась, лязгнули запоры, и Реджинальд остался один. Здесь было темно и холодно, но по крайней мере ему предоставили возможность подумать. Ощупью он обошел свою каморку, обнаружил в одном из углов кучу влажной соломы, сел и потер пальцами лоб. Все случилось слишком быстро, чтобы он мог вполне осознать масштаб несчастья. Он помнил жуткое в своей нелепости обвинение, но почему-то был уверен, что король не станет его придерживаться. Если станет… об этом было слишком страшно думать. Марч усмехнулся, решив, что если бы не обстоятельства встречи, он не менее прочих был бы рад возвращению государя. Или меньше? Ведь это в любом случае означало разлуку с Абигайль. У него не было случая определить, какое место эта женщина занимает в его жизни. Решительно, просто и сразу она стала всем. Признаться, ее участь очень беспокоила его. Если так досталось ему, что может разъяренный Ричард сделать с ней? А еще было горько и стыдно за положение, в каком он оказался, за ту глупую сцену… но он понимал, что Ричарду и горше, и стыдней… И именно поэтому он здесь.
Он поежился… влажная вонь липла к телу. Тьма была непроглядной, и он весь сжался в предчувствии мерзости, через которую ему придется пройти и чьей торжественной увертюрой было все это. В голове прояснилось, и он осознал, что скорее всего больше не увидит ни Абигайль, ни Ричарда и что вообще это начало конца. Некоторое время эти мысли не позволяли ему места себе найти, но потом он устал от них и крепко уснул.
На протяжении наступившего следом дня Реджинальд просыпался и засыпал вновь. Его никто не трогал, и беспокоила его только вонь, от которой он тщетно пытался спрятать нос, да вгонявшие в холодный пот дурные сны. Окна в камере не было, и он не мог следить за временем. Дважды в решетчатое окошко, прорезанное в двери, просовывали кружку воды и кусок хлеба. Воду, несмотря на ее затхлость, он выпивал, а на хлеб, половина муки которого была украдена рачительным тюремным поваром и заботливо заменена опилками, не польстился, и его сожрала крыса, пока он спал. Все это не способствовало укреплению духа, и наконец он впал в угрюмую апатию и сам себе стал противен. Он изнемог от ожидания и ни о чем уже не думал связно, когда дверь вдруг отворилась.
С кромешной камерной тьмы ему показалось, что с порога хлынул волшебный серебристый свет. Реджинальд проморгался и разглядел окутанного этим светом щуплого мальчишку-волшебника. Он с трудом вспомнил его имя: Роно. Мальчишка бесшумнее крысы проскользнул в камеру и притворил за собой дверь.
— Ты не скован? — озабоченно спросил он. — Нет? Отлично. Я не уверен, что легко справился бы с оковами. Пойдем!
Марч не двинулся с места.
— Куда?
Мальчишка оглянулся на него с выражением полного презрения на лице.
— А тебе теперь не все ли равно?
Было все равно, но двигаться не хотелось. От неподвижной позы онемели мышцы. Не было уверенности, что куда-то вообще стоит идти. К тому же все могло оказаться черт-те какой провокацией: этот щенок постоянно крутился подле короля.
Роно стремительно вернулся с порога, сел рядом и схватил Реджинальда за руку. Тот вздрогнул: даже здесь он почувствовал, какие ледяные и тонкие у него пальцы. Это было, как прикосновение смерти.
— Послушай, — сказал мальчик внушительно и тихо, — объясняю только один раз. Ричард свихнулся от ревности и считает, что, унизив и казнив тебя, смоет позор с себя… хотя это совершенно нелогично! Для того чтобы вывести тебя отсюда, я делаю нечто невероятное, каждая минута стоит чертову уймищу сил. Каждая может оказаться роковой. Ты знаешь обвинение. Завтра тебя ждут каленое железо и дыба, а эти господа в два счета сделают из тебя государственного преступника любого ранга. Поэтому просто поверь и иди за мной.
— А какая тебе корысть в моей шкуре?
В этом колдовском свете глаза сидевшего напротив мальчишки были похожи на два черных янтаря, глядя в которые и в самом деле захотелось во что-то просто поверить. Некрасивое лицо показалось трепетным и нежным и очень убедительным… но секунду спустя вновь исказилось надменной гримасой вызова:
— Я распоряжусь тобою лучше, чем король!
— Моя жизнь принадлежит государю.
Роно горько хохотнул.
— Государю принадлежит то, чему источником является королевская власть, то, что называется «граф Марч». Но ты больше не граф, не рыцарь, и право зваться именем наследственных владений отошло к твоему младшему брату Арчибальду. При тебе остались лишь душа и тело, крещеное имя и мозги, если они вообще когда-нибудь были. От субъекта по имени «граф Марч» Его Величество сейчас видит только один прок: в качестве жертвенного агнца на алтаре попранного самолюбия. Я же найду всему оставшемуся применение лучше, чем городской палач, который размотает тебя на жилочки, а потом… не благородная и почти безболезненная казнь путем усекновения главы длинным мечом… А что там положено простолюдину? Петля.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
