Он умолк. Заморна стоял, опершись на большой обтесанный камень. Полная желтая луна висела высоко в спокойном небе, и в ее свете четко вырисовывались черты, бледные, как у могильного привидения. В лице не было ни кровинки, темные волосы на лбу и на висках еще более подчеркивали призрачную белизну осененного ими лица. Глаза, смотрящие прямо вперед, не затуманились слезами, а горели яростным вызовом. В остальном герцог был совершенно спокоен; казалось, он полностью сдерживает гнев, и лишь в глазах просвечивают отблески пламени, которым охвачено все его существо.
– Вы все сказали? – спросил он после нескольких минут обоюдного молчания.
– Да, – отвечал пришелец. – На сегодня вам хватит и этой дозы – переваривайте ее пока на досуге. Так вы помните тот мучительный стон, что едва не заставил вас раскаяться и повернуть назад?
– Помню, – сказал герцог и внезапно улыбнулся. – Отлично помню, но вы ошибаетесь, сударь, если думаете, будто он заставил меня раскаяться, а еще более – если говорите, что я не пожалел Марианну. Ее горе льстило моей гордости, сэр, а потому, безусловно, преобразило мою любовь и мое сочувствие. Коли уж вы так осведомлены, сударь, то должны бы знать, что я так ей и сказал, что в ту ночь я пять часов утешал ее и уговаривал. К рассвету следующего дня она успокоилась и была почти счастлива, ибо поняла, что мои чувства к ней неизменны, что именно глубокая любовь толкнула меня к намеченному шагу. Если бы я позволил ей оставаться со мной, то вскорости возненавидел бы ее – милую, наивную и преданную. От одной этой мысли кровь стыла в моих жилах.
– Что ж, – перебил пришелец, – насколько я понимаю, таким образом вы оправдывали свое поведение.
– Нет, сударь! Я никогда не оправдываюсь перед женщинами! Однако я прибег к этим доводам, чтобы ее успокоить, и горд тем, что они возымели определенное действие. Утром, когда первые лучи солнца заглянули в окно, у которого она в последний раз сидела со мной, они озарили лицо, чьи черты, еще недавно такие скорбные, выражали умиротворенную покорность судьбе. Я осушил ее слезы, и пусть в улыбке, которую вызвало на ее милых губах мое прощальное объятие, сквозила печаль, муки в ней не было. Сударь, вы думаете, будто меня терзает раскаяние. Позвольте вас разочаровать: мне вообще неведомо это чувство.
– Ложь! Ложь! – промолвил неизвестный. – Оно разрывает вам сердце! Этот глухой голос и пепельный цвет лица – свидетели червя неумирающего[12]. Не думайте обмануть меня, Заморна. Я хорошо вас знаю.
– Не так уж хорошо, – отвечал герцог, – или поняли бы, что перемены в моем голосе и лице вызваны не скорбью о жене или сыне, а ненавистью к вам. Да, я любил их глубже, чем могут передать слова. Их безвременный уход, сознаюсь, нанес рану, которую не излечили бы и столетия. Однако, сударь, ненависть сильнее горя в самых крайних его проявлениях, и если в моей жизни случаются минуты, даже часы, когда я забываю скорбеть о мертвых, отвращение к вам не забудется и на миг.
Неизвестный ответил тихим, зловещим смехом, плотнее закутался в плащ и, кивнув Заморне, быстро зашагал прочь.
– Ха! – воскликнул герцог, когда тот пропал из виду. – Жаль, он не задержался еще на минуту. Как ни гадко мне его присутствие, я бы хотел его спросить о состоянии дел. Тайна, заключенная в строках, которые я так часто слышал в отроческие годы и лишь раз после того, как солнце зрелости жарко озарило мой путь, вроде бы понемногу раскрывается.
Когда смерть ледяной рукоюВторой нанесет удар,Когда земля упокоитДарительницу и Дар,Когда плод увянет до срока,А розы цветок облетитИ будет лежать одиноко,Заброшен и позабыт,Поднимется к выси небеснойОблак, что их гнетет,Тайны порвется завеса,И заклятье падет.
Там было еще что-то, но я позабыл. Что ж, время – великий разрешитель загадок, и ничья рука не способна сдержать его бег, только мнится, что все жертвы выпали на мою, и только на мою долю. Мои плод и цветок увяли, а его… Господи Боже Всемогущий! Я ведь не желаю им смерти? Нет, нет, ни к чему множиться общим горестям, ни к чему исторгать кровавые слезы из сердца, почти не ведающего жалости. Да и я не хотел бы третьей смерти, пусть и на той стороне. Туман, которым я окутан, скоро рассеется. О Флоренс, Флоренс! Никогда мое небо не засияет, как встарь. Его горизонт всегда будет затянут дымкой.
В горькой меланхолии герцог заходил по площади, и в следующие четверть часа тишину нарушало лишь эхо его мерных шагов. Наконец он остановился и позвал:
– Эжен! Я немедленно уезжаю из Адрианополя. Мое отсутствие на вилле Доуро будет чересчур заметным, особенно если гости задержатся. Ты сказал, он должен приехать завтра?
Эжен подтвердил свои прежние слова, после чего хозяин и слуга отбыли вместе.
Глава 2
На следующий вечер, вернее даже – на следующую ночь, я получил записку, в которой отец приказывал мне немедля явиться во дворец Ватерлоо. Уже пробило одиннадцать, так что, когда вошел слуга, я был в постели, однако тут же вскочил, оделся и поспешил на зов.
Войдя в северную гостиную, где, по словам лакея, меня дожидался герцог, я застал его сидящим с дамой, в которой сразу узнал мою тетку, графиню Сеймур[13]. И она, и мой отец были в глубоком трауре, на лицах лежала мрачная тень. Я подошел к камину и, согрев над ярким пламенем озябшие ладони – ночь выдалась довольно холодная, – спросил:
– Что, похороны сегодня?
– Похороны! – воскликнула леди Сеймур. – Как ты узнал о похоронах или хотя бы о болезни, дитя? Август был с самого начала чрезвычайно скрытен.
– Но не настолько, чтобы сбить с толку меня. В его жизни есть два-три неведомых мне случая, да и те произошли до моего рождения.
– Что ж, – сказал мой отец, – так или иначе, на сей раз ты прав. Чарлз, твой племянник, лорд Альмейда, скончался неделю назад. Погребение через час. Если ты твердо пообещаешь сдерживать пытливое любопытство, которым так утомил брата, я возьму тебя с собой. Но если живой нрав не даст тебе сдержать слово, лучше оставайся дома. Я не хочу накладывать на тебя тягостных ограничений.
Я с готовностью пообещал, затем спросил отца, из-за чего такая секретность.
– На похоронах будут два человека, которых ты прежде не видел, – сказал он. – По причинам, которых тебе при всем твоем раннем уме не понять, я желаю, чтобы вы и дальше оставались незнакомыми. Не пытайся словом, взглядом или жестом выяснить, кто они. Малейшую попытку такого рода я расценю как самое тяжелое ослушание.
Я снова пообещал вести себя, как велено, хоть и почувствовал острое желание узнать, кто эти запретные незнакомцы.
