леди тоскливо осмотрела свои покои.
«Ненавистная спальня», — думала Гидра. — «Я вместо платяного шкафа хотела бы поставить книжные полки. Вместо картин — схемы драконьих крыльев. А вместо этих бесполезных прозрачных штор — чёрные, глухие, чтобы не будило меня отвратительное солнце… они сказали, что так моя кожа станет совсем серой».
Она подавила стон и села. Она вспомнила, что сегодня за день!
«Сегодня я покину отвратительную спальню и отправлюсь в ещё более отвратительную, где никогда не буду одна».
Она подняла взгляд на изображения богов, что висели над её постелью. По центру — воин в белой рясе, Ирпал, вооружённый мечом. Вместо его лица сиял свет, который в этом мече отражался ярко, как в зеркале. По левую руку от него был изображён Бог-Зверь, змей Ранкар, с оскаленными зубами и гривой как у дракона. А по правую — Бог Горя Схали, странник в чёрном рваном плаще с головой козла и красными глазами.
— Отец говорит, чтобы я не смела настраивать против себя жениха, — рассудила Гидра вслух. — Но так ли важно отношение одного только жениха, если меня ненавидят сразу трое богов?
«Не говори так!» — возразила бы ей мать. — «Если бы боги не любили тебя, ты родилась бы дочкой собирателя устриц».
— Но мы-то с вами знаем правду, — скривилась Гидра, рассматривая потемневшие изображения.
Гнусный день. Паршивые перспективы. Прощание со своей осточертевшей спальней — но она хотя бы была отдельной.
Гидра даже представлять не хотела, как ей надо будет уживаться с кем-то ещё. Особенно с мужчиной. «Мужчины грубые, неотёсанные хамы, которые почему-то уверены, что мысли любой девушки по определению заняты ими», — продолжала ругаться про себя она. Но всё же потихоньку свесила веснушчатые ноги с постели.
Как бы сильно всё внутри неё ни восставало на происходящее, делать было нечего. Она могла вопить, плакать, извергать проклятия; но с малых лет знала, что это всё закончится пощёчиной и каким-нибудь утомительным наказанием вроде вышивания отцовского герба на плаще или попоне.
Тем более этот брак был не сиюминутной прихотью. Отец, лорд Тавр Гидриар, страстно желал получить остров Лавиль в своё распоряжение. Но ей, конечно, говорил иначе. «Иная и мечтать бы не могла, чтобы стать женой диатрина! Принцессой! Диатриссой! А ты ни пальцем для того не пошевелила, и уже кривишь губу».
— Дались вам эти диатры и диатрины, — шипела Гидра, усевшись перед трюмо. Зверское выражение веснушчатого лица посмотрело на неё столь же раздражённо, сколь и всегда.
Она вздохнула, успокоила гневный блеск болотно-зелёных глаз и взялась за гребень. Начиная с конца, прядь за прядью, принялась расчёсывать длинные медно-коричневые волосы, что казались огненными под лучами солнца. Рыжие брови хмурились, как всегда, и тень во взоре лежала неистребимыми кругами под глазами.
— Если б там, у диатров, было бы так хорошо, — заговорила она сама с собой, — чёрта с два они решили б выдать меня. Тогда уж кого-то из сестёр: Лару или Летицию. А раз выдают меня, значит, меня там ждут смирение, дисциплина, набожность и прочие ужасы. Представляю, как маменька и папенька сейчас прыгают от радости.
Сердито выдохнув, она задержала гребень посреди огненной пряди и уставилась на единственного своего собеседника: вышивку в виде рыжего кота. Небольшая картиночка густым швом из собственных волос девушки изображала мордочку Бархатца — последнего друга, который у неё был. Сейчас было видно, что один глаз съехал ниже другого.
Но в двенадцать лет, когда она потеряла его, она старалась, как могла, запечатлеть Бархатца. Чтобы от него осталось хоть что-то. Его лежанку из козьей шкурки мать выкинула, невзирая на все протесты. Она и вышивку-то хотела выкинуть, но Гидра успела спрятать её в свою наволочку.
— Останемся мы с тобой, как всегда, в сложных обстоятельствах, — подумав, сказала Гидра вышитому гладью коту и продолжила причёсываться.
Что ещё ей следовало взять с собой, кроме уже давно заготовленного приданого в виде множества парчовых платьев и расшитых шёлковых сари по старой гидриарской моде? Украшения, набор для вышивки и прочее барахло её не интересовали.
«Мой гримуар», — подумала Гидра и сунула руку в ящичек трюмо. Туда, где за разными никогда не читанными руководствами для благообразной леди находилась её неприметная чёрная тетрадь, сшитая бечёвкой. — «Я женщина, но не владею никаким этим искусством женского очарования, что города берёт. Я из рода Гидриаров, но драконы мне только снятся — отец даже близко подойти не позволяет. Я знатного рода, но власти у меня ни капли, я лишь инструмент. Однако то, что я услышала из бормотания старухи Тамры, дало мне надежду».
Раз за разом она следовала за старой двоюродной бабкой в поросшие папоротниками и манграми леса Аратинги. И слушала, как та шепчет.
— Всё, как ты хочешь, так и будет, — хрипло скрипел голос старушки. — Как хочешь — так представляешь. Как будто с очами закрытыми, но воочию. Как будто дракону доносишь свою мысль — только миру. Раз дракон слышит, то мир слышит…
Гидра постоянно представляла, что отца сжирает болотно-зелёный Лукавый. А серо-синий Рокот и пыльно-пепельный Жемчужный хищно облизываются рядом. Но колдовство не срабатывало. И она продолжала своё преследование день за днём, когда позволяла погода и мать не следила за ней.
— Они огонь воплощённый. Но сколько невоплощённых? Сколько могущества проходит меж стволами старых мангров? Ступают они, неслышные, и только и ждут, когда ты зажжёшь для них лунные камни да листья ветивера…
И много прочего говорила старая Тамра. О тех, кто наблюдает за спящими. И о тех, кто провожает глазами одиноких путников. О тех, кого видят драконы и коты, а остальные — не видят.
Оккультные слова иногда сопровождали её речи. «Призывает савайм», — почему-то думалось Гидре. Саваймы в детских книгах были сродни демонам
