– Она вам нравится?
– У нее есть жених. А у вас?
– Хотите выяснить, не собираюсь ли я замуж?
– Нет. А что вы делали после обеда?
– Репетировали новое представление. Придете на меня посмотреть?
– Непременно.
В кафе мне очень нравилось.
– Милое местечко. Вы часто здесь бываете, господин Гёдель?
– Да, с матерью. Она большая ценительница здешних пирожных.
– Почему вы не взяли ничего поесть?
– Слишком большой выбор.
– Я могла бы сделать заказ за вас.
Официантка поставила перед Куртом чайник, чашку, сахарницу и молочник. Он тут же принялся расставлять их по ранжиру, тщательно избегая прикасаться к моему столовому прибору. Затем зачерпнул ложечку сахара, тщательно снял горку, оценил количество, высыпал обратно в сахарницу и повторил снова. Его манипуляциями я воспользовалась, чтобы вовсю насладиться вкусом мороженого. Курт понюхал содержимое чашки.
– Не нравится чай, господин Гёдель?
– Они используют крутой кипяток. А лучше несколько минут подождать, тогда листики смогут настояться.
– У вас прямо какая-то мания.
– Зачем вы мне это говорите?
Чтобы не расхохотаться, я уткнулась в свое мороженое.
– У вас хороший аппетит. Приятно смотреть, как вы едите, Адель.
– Сколько ни съем, все сгорит. Энергия бьет прямо фонтаном.
– Завидую вам. А вот у меня хрупкое здоровье.
Он улыбнулся мне голодной улыбкой, и я почувствовала себя пирожным с виноградом и яблоками, выставленным в витрине кондитерского магазина. Потом вытерла салфеткой губы, и мы пошли танцевать танго.
– И что же вы в точности изучаете?
– Готовлю диссертацию по формальной логике.
– Ничего себе! А разве логику можно изучить? Ведь это качество, которое человек получает от рождения? Или не получает.
– Нет, формальная логика не имеет ничего общего с человеческими качествами.
– Тогда что это за зверюга такая?
– Вы в самом деле хотите об этом поговорить? Если я начну углубляться, у вас глаза на лоб полезут.
– Обожаю слушать, когда вы рассуждаете о своей работе. Это так… завораживает.
Лиза закатила бы глаза. Я оставалась на позициях моей собственной логики. Чем грубее, тем лучше сработает. От тщеславия мужчины глохнут, но отнюдь не становятся болтливыми.
Этап первый: дать ему возможность объяснить, что такое жизнь.
Он поставил чашку, выровнял ее ушко по цветочному узору блюдца, затем передумал и повернул так, чтобы было удобно брать, не преминув совершить полный оборот. Я терпеливо ждала, старательно избегая выражать свои мысли: Давай, малыш, давай, школяр! Ты не сможешь перед этим устоять, потому что точно такой же мужчина, как и все остальные!
– Формальная логика представляет собой абстрактную систему, не использующую традиционный язык, к которому, например, прибегаем мы, желая что-либо обсудить. Это универсальный метод, призванный манипулировать математическими понятиями. В итоге я, не зная китайского, могу понять логические выкладки, сделанные китайцем[9].
– А зачем это вам, не считая, конечно, стремления понимать китайцев?
– Как это «зачем»?
– Ну, какова конечная цель этой вашей логики?
– Доказывать! Мы изыскиваем штампы, позволяющие окончательно устанавливать математические истины.
– Что-то наподобие кулинарного рецепта?
В тот день мне удалось немного разгадать его тактику обольщения. Он был не так уж скромен. Просто я была образчиком, заслуживающим отдельного изучения, и он не знал, что со мной делать. Найти ко мне подход было намного труднее, чем к студенткам, потому как меня совершенно не волновали его университетские успехи. Поэтому ему приходилось идти мелкими шажками, останавливаясь после каждого этапа и оглядываясь назад, дабы оценить пройденный путь. Случай; прогулка; еще одна прогулка; чай. Что с ней обсуждать? Пусть говорит сама. Позже он признавался мне, что обычно использовал совсем другую технику лова – назначал очередной пассии свидание в аудитории университета, где корпела другая студентка, которая и была объектом его истинных притязаний. Ревность; конкуренция; бильярд на зеленом сукне – одним словом, прикладная математика в действии.
– Но ведь всего с помощью вашей логики доказать нельзя, разве нет? К примеру, разве можно доказать любовь?
– Чтобы что-то доказывать, надо первым делом выработать строгую формулировку, затем разложить проблему на составляющие, маленькие, но твердые и нерушимые. Во-вторых, нельзя пытаться распространять все без разбора на эту область знания, это было бы неправильно. Любовь не подпадает ни под какую формальную систему.
– Формальную систему?
– Это язык, предназначенный строго для математических целей. Он базируется на некоей совокупности аксиом. А любовь по определению субъективна. И никаких аксиом в ней не может быть изначально.
– А что такое аксиома?
– Это исходное положение, истинное само по себе, на котором строится более сложное знание, например теорема.
– Что-то наподобие кирпичика?
Чашечка вновь отправилась в путь и сделала три полных оборота.
– Если угодно.
– Я научу вас первой теореме, Адель. В любви один плюс один равно двум. А два минус один равно нулю[10].
– Это не теорема, а лишь предположение, которое еще ни разу не было доказано.
– И что же вы делаете с такими бездоказательными предположениями? Выбрасываете на свалку гипотез?
Он мне даже не улыбнулся. Здесь я покончила со всякими тонкостями и перешла к следующему этапу, разогреву: провокация всегда сближает с собеседником.
– Я с вами не согласна. Любовь очень предсказуема в своих повторениях. Мы каждый раз переживаем логическую последовательность: желание, наслаждение, страдание, конец любви, отвращение и так далее. Слишком запутанным или личным все кажется только внешне.
Я специально сделала ударение на словах «наслаждение» и «страдание».
– Адель, сами того не подозревая, вы являетесь позитивисткой. Это ужасно.
Он выдавил из себя тонкий, мышиный писк. Неужели этот человек не умеет смеяться?
– Вы собираетесь стать профессором, господин Гёдель?
– Разумеется. Через несколько лет, скорее всего, я стану приват-доцентом[11].
– Бедные студенты!
Позитивистка. Еще бы большевичкой меня назвал! Я решила немного встряхнуть этот самоуверенный мешок. Этап номер три, закалка: ушат холодной воды на голову собеседника.
Я быстро встала и ушла.
Долго наслаждаться этой маленькой победой мне не пришлось. Стук моих каблучков растворился в грохоте фиакров на Михаэлерплац. Я шагала среди куч лошадиного навоза. И ругала на чем свет стоит и коней, и людей. Потом прокляла себя. Конечно же мне удалось запасть в его голубые глаза. Но я прочла в них не восхищение, а лишь смятение. Ощущение было такое, что я примерила на себя слишком красивое платье, не имея никакой возможности его купить. И горько об этом уже сожалела.
5
Отсутствием цербера в приемном покое Энн воспользовалась, чтобы просмотреть книгу посещений. В последние две недели мадам Гёдель навещали нечасто и лишь женщины, которых, судя по именам, отнюдь нельзя было причислить к числу молодых.
Она положила книгу точно на то же место и заняла стратегический наблюдательный пункт в кресле. Но поторопилась – было еще слишком рано. Энн привычно набралась терпения. Этой осенью она сможет пополнить свой список идиотских заданий, который пока выглядел так: пытаться найти конец скотча; стоять в очереди в банке; встать не в ту кассу в супермаркете или прозевать нужный поворот на дороге. Теперь еще прибавится ждать Адель. Сумма опозданий других людей и небольших отрезков времени, потраченного понапрасну, в итоге дает загубленную жизнь.
С противоположного конца коридора к ней бросилась Глэдис. Демонстрируя удивительную для своего возраста проворность, она бесцеремонно изучила содержание сумки, но была разочарована: на этот раз посетительница ничего с собой не принесла.
«Вы сегодня просто очаровательны, Глэдис». Стоявшая перед Энн миниатюра из розовой ангорской шерсти выпустила неправдоподобные коготки: тошнотворный запах лака, нашатырного спирта и совершенно дикий цвет.
«Распускаться нельзя. Вы же знаете, что такое… мужчины». Энн прижала к себе сумку. Ей ничего не хотелось знать. В голове непроизвольно вспыхнул образ старых, сморщенных тел, прижимающихся друг к другу, и дряблого мужского достоинства в пальцах, покрытых пергаментной кожей. Молодая женщина его тут же отогнала.
– Здесь, в пансионате для пожилых, мужчин осталось совсем не много. Всего один на шестерых. Я могла бы вам столько всего рассказать…
– Не стоит.
Глэдис не стала скрывать разочарования: ни сладостей пожевать, ни посплетничать. Сжалившись над ней, Энн вновь завела разговор:
– А Адель?
– Она даже не требует парикмахера. По правде говоря, у нее проблемы с волосами, они у нее лезут клочьями. А у вас красивая шевелюра. Это ваш натуральный цвет?
