– У нее депрессия?
Пожилая дама похлопала Энн по руке:
– Адель в фойе. Идите на звук музыки! А я с вами прощаюсь, маленькая моя. У меня свидание.
«Зимний сад» Энн нашла без труда, следуя за обрывками задорной мелодии, исполняемой на расстроенном пианино. Стены были увешаны уродливыми, кричащими картинами. Восседая в кресле-качалке, Адель отбивала ногой такт. Увидев молодую женщину, она приложила к губам палец. На ней были все тот же чепчик, плотный шерстяной жакет, дни славы которого пришлись на прошлый век, и стоптанные мягкие домашние туфли. Энн села на ближайший к ней стул: розовый, как женщина, которой вскоре предстоит стать матерью, – охватывающий всю гамму пастельных тонов.
Пианист, по здешним меркам совсем еще юнец, извлек из инструмента последний аккорд и повернулся. Рот этого человека был обезображен шрамом, превращавшим его в заячью губу. Перед тем как уйти, он поцеловал Адель в щечку.
– Джек – сын старшей медсестры. Он страдает психическим расстройством, но при этом очарователен и мил.
– А что он играл? Я уже где-то слышала эту мелодию.
– Я счастливая вдова человека, который боготворил Оффенбаха.
Энн напряглась и заерзала на стуле.
– Юмор – одно из условий выживания, мадемуазель. Особенно здесь.
– В печали каждый распоряжается собой, как может.
– Боль – это вам не торговля! Утопающий не думает о том, как собой распорядиться. У него в голове одна мысль – выплыть на поверхность.
– Или утонуть.
– А вы, похоже, знаток в подобных делах. Что вы так насторожены? Расслабьтесь!
Энн ничто и никогда так не напрягало, как предложение расслабиться. Для вдовы Адель пребывала в слишком хорошей форме, и молодой женщине никак не удавалось ее понять. Она никогда не обладала особыми талантами в таком деле, как постижение человеческих душ, к тому же пожилая дама не вписывалась ни в одну из схем, выработанных ее методичным умом. Энн с удовольствием укрылась бы за привычной сдержанностью, но для этого у нее не было ни времени, ни способностей держать тактические паузы.
– Вы не хотели со мной говорить? Решили заставить меня подождать в холле?
– Хотите устроить мне сцену?
– Не могу себе такого позволить.
– Жаль. Пожалуйста, отвезите меня обратно в комнату.
Энн собралась было выполнить просьбу, но кресло-каталка оказалось заблокированным.
– Тормоз, барышня.
– Извините.
– Вычеркните это слово из своего словарного запаса.
Адель относилась к тем женщинам, которые никогда не извиняются за то, что живут на этом свете. Они молча прошествовали по коридору. Стены скрывались за облезлой репродукцией, живописующей осенний лес. Какой-то тайный бунтовщик слегка оторвал ее уголок в поисках несуществующего аварийного выхода.
– На похоронах было много вдов. Мужчины уходят раньше, так уж устроена жизнь.
Оконная занавеска трепетала на холодном ветру; Энн бросилась вперед.
– Не закрывайте. Мне нечем дышать.
– Но ведь вы подхватите простуду.
– Ненавижу запертые окна.
– Уложить вас в постель?
– Я еще какое-то время предпочла бы смотреть на мир в его вертикальном положении.
Энн откатила кресло в уголок, подальше от сквозняков, и села рядом.
– Глэдис всегда ходит в одном и том же свитере?
– У нее их целая коллекция, штук двадцать. И все розовые.
– Один ужаснее другого!
– Когда вы, Энн, забываете о необходимости сохранять серьезность, на вашем лице появляется весьма прелестная улыбка.
6. 1929 год. Окна, открытые даже зимой
Кроме фаллоса и математики… больше нет ничего.
Ничего! Одна только пустота.
Л.-Ф. Селин, «Путешествие на край ночи»
Вечером, после занятий любовью, Курт иногда просил меня описать испытанное мной наслаждение. Ему хотелось дать ему качественную и количественную оценку, а заодно проверить, испытываю ли я те же чувства, что и он. Будто мы, «женщины», обладали доступом в какое-то иное царство. В таких случаях мне всегда было трудно ему отвечать, по крайней мере с той точностью, которой он от меня ждал.
– Куртик, ты вновь превращаешься в прыщавого подростка.
– В таком случае давай лучше поговорим о твоей груди. Ах да, прости, о твоей большой груди.
– Она тебе нравится?
Он расправил рубашку. Я никогда не давала ему времени аккуратно сложить вещи на стул, в пику его привычкам, способным любого привести в отчаяние.
– Я люблю тебя.
– Врешь. Все мужчины лжецы.
– Кто тебе это сказал? Отец? Мать? Что это для тебя – силлогизм или же софизм? Ведь все зависит от того, кто произносит подобные слова.
– Твои речи для меня – чистой воды китайская грамота, господин доктор!
– Если ты услышала этот постулат от отца, то тебе не дано знать, лжет он или нет. Если же от матери, то она этот вывод сделала из своего собственного опыта общения с представителями сильной половины человечества.
– Чтобы сказать, что все воспитание девушек строится на лжи, достаточно лишь здравого смысла. Не пытайся применять ко мне свою адскую логику. У тебя черствое сердце. И ты всего лишь мужчина!
– Argumentum ad hominem[12]. Твоя логика недейственна, а мораль несправедлива. Если бы я прибегал к столь низким аргументам, то давно прослыл бы жутким грубияном.
– Подбрось лучше в печку угля.
Курт подозрительно покосился на огонь, это дело он на дух не выносил. Затем широко распахнул окно.
– Что ты делаешь? На улице собачий холод!
– Мне нечем дышать. В этой комнате очень душно.
– Из-за тебя я заболею воспалением легких и умру. Иди ко мне!
Он бросил рубашку и лег рядом. Мы забрались под одеяло Курт погладил меня по щеке:
– А оно симпатичное, это твое родимое пятно.
Я схватила его руку:
– Ты единственный, кому оно нравится.
Он двумя пальцами нарисовал в ложбинке моей груди горизонтальную восьмерку:
– Я читал одну прелюбопытную книгу о родимых пятнах.
Я слегка его укусила.
– Китайская легенда гласит, что они – отголосок прошлых жизней человека. Стало быть, в нашем предыдущем воплощении я оставил эту отметину, чтобы отыскать тебя в нынешнем.
– Ты хочешь сказать, что мне уже приходилось терпеть тебя раньше и что я обречена быть с тобой и в будущем?
– Я пришел к точно такому же заключению.
– Ты меня узнать сможешь, а я тебя?
– Я всегда буду держать открытыми окна, даже зимой.
– Для этого мне придется заглядывать во все подряд. Будет мудрее, если я тоже оставлю о себе напоминание.
Я его укусила – на этот раз по-настоящему. Он завопил.
– Боль не забывается, Куртик.
– Ты сумасшедшая, Адель.
– И кто из нас двух малахольнее? Погляди, как ты меня изуродовал! Надеюсь, ты сделал это только в последней жизни! Мне не улыбается расхаживать с такой физиономией с незапамятных времен.
Мои руки принесли извинения за укус. Я почувствовала, что тело его расслабилось.
– Спишь?
– Думаю. Мне пора идти и браться за работу.
– Так быстро?
– У меня для тебя есть подарок.
Он вытащил из-под кровати свою сумку, достал из нее два яблока, красных и лоснящихся, затем ножом вырезал на одном число «220», а на другом «284».
– Это что, количество наших предыдущих земных воплощений? Один из нас настолько обогнал другого?
– Я съем «220», а ты «284».
– Ты всегда выбираешь, что полегче.
– Помолчи немного, Адель. Это арабский обычай. 220 и 284 являются магическими числами-близнецами. Каждое из них представляет собой сумму делителей другого. Делителями 284 являются 1, 2, 4, 71 и 142. Их сумма равна 220. Делителями…
– Ну хватит, в этом обычае слишком много романтики, малыш, я сейчас хлопнусь в обморок.
– В диапазоне от 0 до 10 000 000 существует только 42 подобные пары.
– Прекрати, тебе говорю!
– Никто еще не доказал, что таких пар бесконечное количество. Пар, состоящих из четного и нечетного чисел, тоже на сегодняшний день не обнаружено.
Я засунула ему в рот яблоко. А впившись зубами в свое, уже пожалела об этом мгновении и о детях – прекрасных, глупых, чуждых всему, кроме самих себя, – которыми мы уже никогда больше не будем. Это был самый ценный подарок из всех, которые я от него когда-либо получала. Зернышки тех яблок у меня до сих пор хранятся в бонбоньерке из кафе «Демель».
Когда за несколько месяцев до этого мы впервые легли в постель, я боялась своими ласками ему что-нибудь сломать – переходить от массивного, покрытого густой шерстью торса моего первого мужа к его тщедушному, безволосому телу оказалось непросто. Нет, я не лишила Курта невинности, но мне пришлось его всему учить, потому что на первом этапе наших интимных отношений секс для него был чем-то вроде слабительного, вынужденной уступкой физиологии. Незначительной деталью, которой нельзя пренебрегать из опасений утратить часть умственных способностей.
Вполне очевидно, что я не принадлежала к его миру. Но если человек интеллектуал, это не мешает ему оставаться мужчиной, и его сексуальные аппетиты за скобки не выведешь. Напротив, Курт и его друзья отличались каким-то яростным влечением, будто жаждали взять реванш. Каждый из них стремился к идеалу, достичь который можно единственно через плоть. Мы, девушки, в конечном счете были для них податливой реальностью.
