Через час лес наконец кончился и открылась равнина. Далеко у горизонта виднелись какие-то строения, чуть ближе коптили небо высокие заводские трубы. Я с облегчением вздохнул: знакомый с детства, привычный пейзаж!
Шагах в десяти от опушки, раскинув мохнатые ветви, росла одинокая сосна. Под ней стояла, сверкая черным лаком, новая «Волга». Я спрятался за куст и стал наблюдать.
Из машины вылез мужчина и начал озираться. Лицо у него как будто неглупое, худое, как щепка, изрытое глубокими морщинами. И вообще он имел вид опустившегося и рано состарившегося человека. В том, что это человек («исторический персонаж», как здесь его, видимо, величают), я не сомневался. А знакомство с новым миром лучше всего начинать с человека. Какой он национальности, я не знал. Но столкуемся: ведь мы с ним наверняка говорим на одном и том же, неведомо кем вложенном в нас языке.
Я осмотрел свою измятую, еще не просохшую одежду. На брюках и пиджаке налипли листики ряски и висели зеленые нити водорослей. «Сойдет», — решил я и выступил из-за куста. Однако мой костюм произвел на незнакомца паническое впечатление.
— Водяной! — попятился он и замахал руками. — А ну сгинь, проклятый. Сгинь!
— Я не водяной, — успокоил я его. — И вообще не мифологический и не сказочный…
Слово «персонаж» из предосторожности не произнес. Ждал, что скажет незнакомец.
— Литературный персонаж? — с явным разочарованием спросил он.
Итак, «персонаж» и другие слова, навязчиво вертевшиеся в моем мозгу, здесь как будто в большом ходу. И я уверенно, даже с бахвальством заявил:
— Я исторический персонаж.
— Штурмбанфюрер! — радостно воскликнул человек. Он подскочил ко мне и, похлопывая по плечу, счастливо приговаривал: — Штурмбанфюрер! Палач! Наконец-то. Я так ждал тебя.
— Этого еще не хватало, — голос мой задрожал от обиды. — Хоть и гадкая душонка у меня, но я не штурмбанфюрер.
— А ты когда жил?
— В конце двадцатого века.
— А-а, — протянул незнакомец. — А звать как?
— Пьер Гранье.
— Немец? — Человек ободряюще подмигнул. Он все еще надеялся, что перед ним замаскировавшийся штурмбанфюрер. — Да ты не бойся. Здесь в почете будешь.
— Скорее француз. Но еще точнее — никто. По происхождению и местожительству я гражданин мира, перекати-поле. Но в последние годы жил в Западной Германии.
— Ладно, — подумав, сказал человек. — Сгодишься на что-нибудь, если пройдешь проверку на бесчеловечность. Неплохо, если бы ты был инженером или ученым. Им нужен этот… Как его. Научный и технический прогресс.
— Я писатель-фантаст.
— Очень неплохо! Был тут у нас один писатель. Но оказался бесполезным. Он мог писать только то, что хотел, а не то, что нужно. За ненадобностью его вчера сожгли.
«Ничего себе», — поежился я.
— Не бойся, — усмехнулся человек. — Исторические персонажи, то есть люди, большая редкость. Они дорожат нами.
— Кто они?
— Изгнанники, — ответил незнакомец и почему-то показал на ту самую одинокую сосну. На ее нижних ветвях сидели две вороны и с явным вниманием разглядывали нас.
— Видишь? — шепнул человек. — Следят.
— Следят? — Я испуганно огляделся. На соседний кустик присела стайка птиц, повертелась и улетела прочь. На опушке дятел деловито долбил дерево и не обращал на нас никакого внимания. И я успокоился.
— Их будто бы изгнали с родины, из далекого будущего, — продолжал человек. — Кто они и почему дорожат нами? Это драконы, ведьмы и вообще нечистая сила. Они действительно сила. Даже страшно. Но они… Как это? Не могут сделать новое.
— Понимаю, — вслух соображал я. — Они умеют только то, что заложено в них сказочной и мифологической традицией. К творчеству, к широкому поиску способны только люди.
— Ловко чешешь! — восхитился мой собеседник. — Ты толковый малый. Гроссмейстер будет доволен.
— А это кто такой?
— Наш диктатор, — шепнул человек. — И знаешь, кто сейчас на троне Гроссмейстера? Сам сатана.
— А почему Гроссмейстер?
— Не знаю… Все мы пешки в его руках. Может быть, поэтому? — Человек вдруг оживился и спросил: — Кстати, ты играешь в шахматы? Вот и хорошо. А то надоели карты.
Он подошел к машине и вытащил из багажника не шахматы, как я ожидал, а две бутылки водки и закуску.
— Выпьем для знакомства, — предложил он, усевшись на траву. — Меня зовут Алкаш.
— То есть Аркадий?
— Нет, просто Алкаш, — с затаенной обидой ответил он. — В прежней жизни меня почти всегда называли Алкашом. На собраниях, в вытрезвителе и даже в газете. Алкаш да Алкаш. Ну и черт с ними! Пусть буду Алкаш. Здесь я воскрес давно. Проверки еще были мягкими. Это сейчас боятся каких-то разведчиков. А тогда мне сразу поверили и дали право на жительство. Смотри!
На лацкане его пиджака красовался квадратный знак, служивший, как я догадывался, чем-то вроде паспорта. На нем светилась надпись:
«Алкаш (1940–2001).
Слесарь-сантехник.
Сомнений не вызывает.
Бесчеловечен в слабой степени».
«А я в какой степени?» — с упавшим настроением подумал я.
— Не унывай, дружище, — ободрял Алкаш. — Выпей, и сразу станет легче.
Пожалуй, он был прав. Вслед за Алкашом я выпил полный стакан водки. С непривычки закашлялся; но, закусив, почувствовал приятное головокружение, прилив уверенности и храбрости. Услышав о Черном пауке, я нисколько не смутился и спросил почти с искренним удивлением:
— А это еще кто такой?
— Что-то очень страшное. В городе Черный паук появиться не может. Он выползает в лесу из темноты. А чертям, драконам и даже Гроссмейстеру очень хочется посмотреть на него, полюбоваться.
— Вот пошли бы ночью и полюбовались.
— Что ты! Они ненавидят лес и боятся нечистой силы. Это они так называют русалок и других лесных жителей. Кроме черного страшилища. Паука они обожают. Он их союзник.
— А как получить паспорт? — спросил я, желая переменить разговор. Я и сам догадывался, чьим союзником может быть мое жуткое создание.
— Мне его выдал сам директор департамента. Это какой-то нечистый, очень похожий на кота. Зовут его Аристарх Фалелеич.
— Аристарх Фалелеич! — воскликнул я. — Уж не Мурлыкин ли?
— Мурлыкин, — с удивлением подтвердил Алкаш. — А ты откуда его знаешь?
— В фантастической повести Погорельского «Лафертовская маковница» есть такой нечистый дух. Кот-оборотень и чиновник. Уж не он ли?
Алкаш пожал плечами. Ну, конечно! Откуда ему знать Погорельского? «Все равно с ним полезно поговорить и кое-что выведать», — подумал я. А чтобы речь Алкаша лилась свободнее, наполнил его стакан. И сделал это напрасно. Собеседник мой совсем захмелел и заплетающимся языком с трудом выговаривал слова.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
