На других уступах находились слепленные из корней и глины гнезда моевок — опрятных, скромных на вид чаек. В то время как другие виды чаек оставили морские просторы и теперь промышляют на суше, обследуя пашни и городские свалки, консервативные моевки сохранили свою преданность морю. Это такое хрупкое, застенчивое маленькое существо, что когда оно вдруг открывает клюв и издает хриплый пронзительный крик, от неожиданности можно испытать настоящий шок. Я заметил, что моевки Германеса великие садовники; сидя в своих гнездах, они постоянно заняты тем, что перекладывают с места на место корешки, гальку и комочки глины, делая удобные колыбельки для своих яиц.
Ниже моевок, среди камней и скал, расположились красавицы гагарки в элегантном черно-белом оперении, с клювами, похожими но форме на опасную бритву, тонко оконтуренными белыми полосками. Они выглядели как группа одетых с иголочки банкиров. Однако время от времени какая-то из птиц впадала в экстатическое состояние — задирала клюв к небу, щелкала им, словно парой кастаньет, а партнер нежно пощипывал ее за шейку и чистил перышки. Лично я никогда не видел, чтобы банкиры (даже самые компанейские) предавались такой процедуре.
На отдельных участках скал гнездились глупыши с темно-серыми спинками и хвостами, белыми грудками и головами. В них есть любопытное сходство с голубями, которое еще больше усиливается за счет трубчатых ноздрей. Хотя внешне они кажутся миролюбивыми и даже робкими птицами, глупыши славятся тем, что они прекрасно умеют защищать свое потомство. Стоит вам слишком близко подойти к их гнезду, родители широко откроют клюв и выпустят в вас струю зловонной клейкой жидкости, причем с необычайной точностью. Когда я рассказал Джонатану об этой особенности глупышей, он тут же загорелся идеей отправить меня на приступ гнезда, чтобы заснять на пленку тот момент, когда родители меня окатят. В ответ я заметил, что такого пункта совершенно точно нет в моем контракте и мне совсем не но душе весь остаток дня источать вокруг себя запахи китобойного судна. Я также сказал ему, что мои брюки, украшенные испражнениями птенца-поморника, положили конец, моей готовности продвигаться в данном направлении.
Процесс разделения этих скал на отдельные зоны был достаточно очевиден. На первый взгляд они напоминали гигантское хаотичное сборище птиц, сбившихся в общую кучу, но при более внимательном рассмотрении вы замечали, насколько четко здесь все разграничено. Длинноносые бакланы занимали весь первый этаж, выше размещались гагарки, кайры и чистики. На верхних уступах располагались ряды моевок и глупышей, а над ними, на самой вершине утеса жили похожие на клоунов тупики. Среди потрескавшихся, влажных от брызг морского прибоя скал, в щелях и пещерах, сформированных огромными валунами, укрывались длинноносые бакланы, их зеленовато-черное оперение блестело, словно полированное, а зеленые глаза сверкали, как драгоценные камни. Когда мы пробирались над их гнездами, коренастые, шоколадного цвета птенцы в страхе припадали к земле, но родители отпугивали нас хриплым карканьем, открытыми клювами, горящими глазами и поднятыми, растопыренными хохолками. Полагаю, нужно быть отчаянным храбрецом, чтобы сунуть руку в гнездо длинноносого баклана, поскольку их клювы кажутся не менее острыми, чем лезвие ножа.
На больших скалах, лежащих в море, или, как их еще называют, «столбах», гнездились большие бакланы. Очень похожие с виду на длинноносых бакланов, они отличаются от них отливающим бронзой оперением и белыми пятнами на подбородке и щеках. Большие бакланы сидят на скалистых уступах, раскинув крылья в геральдической позе. Они выглядят в точности так же, как те фигуры на гербах, которые можно встретил, и на гигантских воротах, охраняющих въезд в средневековый французский замок. Мне кажется, когда баклан сушит крылья, в его внешнем облике появляется что-то доисторическое. Возможно, птеродактили сидели в такой же странной позе.
С нашей обзорной площадки у самой береговой линии был хорошо виден расположенный прямо напротив нас, примерно в сотне футов от берега, огромный утес, напоминающий по форме гигантский кусок сыра чеддер, поставленный на основание. Но если взглянуть на него с более близкого расстояния, то он приобретал сходство с многоярусной, крайне захламленной каминной полкой, заставленной дюжинами безвкусных безделушек из белого фарфора с надписями типа «Привет из Ворнмута». Это был птичий город, белая скала, где нашли себе пристанище десятки тысяч олуш. Их несмолкающие визгливые голоса ударяли вам в уши, как почти осязаемая волна звука. Сказать, что этот птичий город находился в непрерывном движении, значит не сказать ничего. В сравнении с ним Нью-Йорк в час пик показался бы полностью вымершим. Здесь олуши высиживали птенцов, кормили их, флиртовали, спаривались, чистили перышки и без усилий взмывали в воздух на своих шестифутовых крыльях. Сливочно-белые тела, черные как смоль копчики крыльев, оранжевые загривки и головы делали их необычайно красивыми, ступая по земле несколько неуклюже, вразвалку, они тут же преображались, когда взлетали с утеса и начинали скользить но воздуху, словно самые элегантные и грациозные летательные аппараты. Со своими длинными, заостренными с черными кончиками крыльями, острыми хвостами и голубыми клювами в форме кинжала они казались необычайно сильными и даже смертоносными созданиями. Мы наблюдали за тем, как они парят в голубом небе и, почти не взмахивая крыльями, используя лишь различные потоки воздуха, двигаются плавно, точно скользящий по льду камень. Вот они подлетают к утесу, почти касаются его кончиками крыльев, а затем разворачиваются, складывают крылья и приземляются так быстро, что глаз просто не успевает уловить это движение. Только что вы видели в небе большой черно-белый крест, а через какое-то мгновение он превратился в одного из многих шумных и беспокойных обитателей птичьей колонии.
Чуть дальше, в открытом море, мы наблюдали за их невероятной техникой рыбной ловли в действии. Олуши парят примерно в сотне футов над волнами, пристально всматриваясь в глубину своими бесцветными глазами. Неожиданно они разворачиваются на лету и камнем надают вниз, сложив за спиной огромные крылья, что делает их похожими на живой наконечник стрелы. Они входят в воду на огромной скорости и, подняв в воздух фонтан брызг, исчезают под поверхностью волн, чтобы через несколько мгновений вынырнуть с зажатой в клюве рыбой. Когда тридцать или сорок олуш, напав на косяк рыбы, начинают почти одновременно пикировать за добычей, это такое необычайное зрелище, что от него просто захватывает дух.
Мы напряженно работали весь день, снимая гигантский птичий базар, прервавшись лишь для того, чтобы перекусить на природе. Небо оставалось безоблачным, и под яркими лучами солнца, отражающимися от воды, все сильно обгорели. Лицо Ли так покраснело, что я даже сказал, что она выглядит, как тупик в парике, но почему-то это сравнение ничуть ее не позабавило. К вечеру нам удалось заснять на пленку морских птиц, занимающихся всеми возможными видами деятельности, и это была огромная привилегия — провести день в близком соседстве с таким количеством разнообразных птиц, которые, привыкнув к нашему присутствию, перестали обращать на нас всякое внимание и продолжали заниматься своими важными повседневными делами: воспитывать потомство, заниматься любовью с партнером, ссориться с соседями — и все это выглядело очень по-человечески.
Когда свет начал тускнеть и небо из голубого превратилось в бледно-лиловое, мы упаковали нашу аппаратуру и с сожалением покинули птичье царство. Я обойду молчанием свой подъем на утес; достаточно будет сказать, что он дался мне еще тяжелее, чем спуск, и, добравшись до вершины, я тут же рухнул на траву, как можно дальше от края обрыва, и неподвижно лежал на спине, уставившись в бледное вечернее небо, в то время как Джонатан, проявив редкую христианскую добродетель, раскопал в своей сумке бутылку «Гленморанжа» и усердно меня им отпаивал. Затем мы шли обратно по бархатистому дерну, через заросли вереска, фиолетово-коричневые в сумеречном свете, через пушицу, мерцающую вокруг, и под равномерный свист крыльев огромных поморников, пикирующих на нас в темноте.
