Читаем без скачивания Правила секса - Брет Эллис

Марк прикуривает ментоловую сигарету и произносит:

— Говорю тебе, Сэм, это все Кеннеди! — Его согнутая в локте рука на плече. Он облизывает губы. — Этот стафф…

— Я слышу тебя, брат, — вздыхаю я, потирая глаза.

— Этот стафф…

— Ну?

— Отличный.

Марк писал диплом по Grateful Dead. Сначала он старался вставляться пореже, чтобы не заторчать, но было уже типа слишком поздно. Я доставал ему наркотики с сентября, и он динамил меня с расплатой. Он только и говорил, что после «интервью с Гарсией» у него будет бабло. Но Гарсия давненько не наведывался в Нью-Гэмпшир, и терпение мое заканчивалось.

— Марк, ты должен мне пятьсот баксов, — говорю я ему, — мне нужны деньги до твоего отъезда.

— Господи, у нас были… у нас здесь были такие безумные времена…

На этой реплике я всегда начинаю подниматься.

— Теперь все… по-другому… — (и пр., и пр.), — и времена те прошли… и места уже не те… — говорит он.

Я пялюсь на кусок разбитого зеркала рядом с пипеткой и компьютером, и теперь Марк говорит о том, чтобы завязать со всем и отправиться в Европу. Я смотрю на него: изо рта воняет, не мылся неизвестно сколько, засаленные волосы забраны в хвостик, грязная, в пятнах рубашка.

— …Когда я был в Европе, чувак… — Он ковыряет в носу.

— У меня завтра пара, — говорю. — Как там с деньгами?

— В Европе… Что? Пара? Кто ведет? — спрашивает он.

— Дэвид Ли Рот. Слушай, ты дашь деньги или как?

— Да, понял я, понял, тише, Резина разбудишь, — шепчет он.

— Мне наплевать. Резин на «порше» разъезжает. Он может заплатить, — говорю я ему.

— Резин без денег сидит, — говорит он. — Я все отдам, все.

— Марк, ты должен мне пятьсот баксов. Пятьсот, — говорю я этому гнусному торчку.

— Резин думает, что Индира Ганди живет в Уэллинг-хаусе. — Марк улыбается. — Говорит, что шел за ней от столовой до Уэллинта. — Он медлит. — Врубаешься… в это?

Он встает, едва добирается до кровати и падает на нее, опуская рукава. Оглядывает комнату, уже куря фильтр.

— Гм, — произносит он, запрокидывая голову.

— Да ладно, у тебя есть бабки, — говорю. — Одолжи хоть пару баксов!

Он оглядывает комнату, со щелчком раскрывает пустую коробку из-под пиццы, затем косится на меня:

— Нет.

— Я студент на дотации, чувак, мне нужны деньги, — умоляю я. — Всего пять баксов.

Он закрывает глаза и смеется.

— Я все отдам, — только и произносит он.

Резин просыпается и начинает разговаривать с пепельницей. Марк предостерегает меня, что я порчу его карму. Я ухожу. Торчки — довольно-таки жалкое зрелище, но богатые торчки еще хуже. Хуже баб.

Пол

Гребаное радио как-то само включилось в семь утра, и заснуть снова не удалось, так что, выбравшись из кровати, я сразу же закурил и прикрыл окна, потому что в комнате был мороз. Я едва смог приоткрыть глаза (потому что, если б я их открыл, череп точно бы раскололся), но все равно увидел, что на мне по-прежнему галстук, трусы и носки. Было непонятно, почему на мне только эти три предмета одежды, и я долго стоял и пялился в зеркало, пытаясь вспомнить прошлую ночь, но не смог. Я доковылял до ванной и принял душ, радуясь, что осталась теплая вода. Потом спешно оделся и вытащил себя на завтрак.

На самом деле на улице было довольно приятно. Был конец октября, когда с деревьев вот-вот опадет осенняя листва, и утро было холодным и бодрящим, в воздухе чувствовалась свежесть, а солнце, спрятавшееся за сереющими облаками, поднялось еще не слишком высоко. Однако чувствовал я себя столь же отвратно, а пять таблеток анадина, которыми я закинулся, даже не собирались подействовать. С затуманенным взором я чуть не сунул двадцатку в разменник. Прошел почту, но у меня в ящике ничего не было, потому что для писем было еще слишком рано. Я купил сигарет и отправился в столовую.

В очереди никого не было. За стойкой стоял этот милый блондин с первого курса, напялив самые огромные солнечные очки, которые мне когда-либо доводилось видеть, и, не произнося ни слова, раскладывал по тарелкам наижидчайший на вид омлет и маленькие коричневые зубочисточки, которые, по-видимому, являлись сосисками. Стоило только подумать о еде, как подступала неминуемая тошнота, и я смотрел на этого мальчика, который просто стоял со шпателем в руках. Пробудившийся во мне поначалу сексуальный интерес уступил место раздражению, и я пробормотал, не выпуская сигареты изо рта:

— Строит тут из себя, — и взял себе чашку кофе. Была открыта только главная столовка, так что я

зашел и сел с Раймондом, Дональдом и Гарри — этим мелким первогодкой, с которым задружились Дональд и Раймонд, он симпатичный мальчик, обеспокоенный типичными для первогодок вопросами, вроде того, есть ли жизнь после Wham! Они не спали всю ночь, нюхая амфетамины, и меня тоже приглашали, но вместо этого я потащился за Митчеллом, который теперь сидел за столиком в другом конце столовки, на эту дурацкую вечеринку. Я старался не смотреть на него и на эту отвратную потасканную шлюху, с которой он сидел, но не мог сдержаться и проклинал себя за то, что не подрочил, проснувшись утром. Эти три пидора сгрудились над листом бумаги, сочиняя черный список студентов, и, несмотря на то что челюсти у них ходили ходуном, они меня заметили, кивнули, и я сел с ними.

— Студенты, которые едут в Лондон и возвращаются с акцентом, — сказал Раймонд, бешено строча.

— Можно у тебя сигаретку дернуть? — попросил меня Дональд с отсутствующим видом.

— Хочешь у меня дернуть? — спросил я в ответ. Кофе был отвратный. Митчелл ублюдок.

— Спустись на землю, Пол, — пробормотал он, когда я протянул ему покурить.

— Почему бы тебе самому не купить? — спросил я его настолько вежливо, насколько можно с бодуна за завтраком.

— Те, кто ездит на мотоцикле, и те, кто ездит «зайцем», — произнес Гарри.

— И те, кто приходит на завтрак, не тусуя всю ночь, — зыркнул на меня Дональд.

Я состроил ему гримасу и сел нога на ногу.

— Две лесбиянки, которые живут в Маккаллоу, — сказал Раймонд, записывая.

— Как насчет всего Маккаллоу? — предложил Дональд.

— Еще лучше. — Раймонд что-то нацарапал.

— А что с той шлюхой, рядом с Митчеллом? — предложил я.

— Спокойствие, Поль. Остынь, — сказал Раймонд саркастически.

Дональд рассмеялся, но все равно написал ее имя.

— А как с этой жирной модной злючкой? — спросил Гарри.

— Она живет в Маккаллоу. Уже охвачена. Выносить эти пидорские шуточки в столь раннее

утро было нелегко, я собирался встать сходить еще за кофе, но сил не было даже на это, так что я сел обратно, стараясь не смотреть на Митчелла, и вскоре все голоса стали неотличимы один от другого, включая мой собственный.

— Те, кто носит бороду или любую растительность на лице.

— Так, отлично.

— Как насчет этого мальчика из Эл-Эй?

— Ну, скорее нет.

— Ты прав, но запиши его все равно.

— Те, кто берет в салат-баре добавку.

— Пол, ты пойдешь на прослушивание на пьесу Шепарда?

— Что? О чем ты говоришь?

— О роли. Пьеса Шепарда. Сегодня прослушивание.

— Те, кто ждет, чтобы поставить себе брекет-систему после школы.

— Нет, не пойду.

— Люди, которые считают, что они перевоплотились.

— Под этот пункт подпадает вся администрация.

— Quelle horreur! [3]

— Чуваки с деньгами и дешевыми проигрывателями.

— Парни, которые не умеют пить.

— А как с парнями, которые умеют пить?

— Правда, правда.

— Запиши девчонок, которые не умеют.

— Я просто запишу тех, кто легко напивается.

— Как насчет Дэвида Ван Пельта?

— Почему?

— Почему бы и нет?

— Ну, я все-таки с ним спал.

— Ты не спал с Дэвидом Ван Пельтом.

— Нет, спал.

— Он легко напивается. Я сказал, что мне нравятся его скульптуры.

— Но они ужасны!

— Знаю.

— У него заячья губа!

— Да знаю, знаю. По-моему, это… возбуждает.

— О’кей.

— Те, у кого заячья губа. Запиши это.

— Как насчет Милашки-Придурашки?

Меня подмывало поинтересоваться, что это за Милашка-Придурашка такой, но почему-то я никак не мог заставить себя сосредоточиться и спросить. Чувствовал я себя дерьмово. Я совсем не знаю этих людей, думал я. Ужасно быть на третьем курсе, теперь актерского отделения. Я начал потеть. Отодвинул кофе и достал сигарету. Я столько раз менял специализацию, что мне стало вообще наплевать. Театральный — последнее, что мне выпало. Дэвид Ван Пельт был отвратителен, или, по крайней мере, я так считал. Но сейчас, в это утро, его имя несло в себе нечто эротическое, и я прошептал: «Дэвид Ван Пельт», — но вместо этого вырвалось имя Митчелла.

Затем неожиданно они заржали, все так же сгрудившись над листом, они напоминали мне трех ведьм из «Макбета», только заметно лучше выглядели и носили Армани.