Пленницей его оказалась молодая женщина среднего роста. Тоненькая и хрупкая, она производила впечатление высокой. От яростного ветра ее защищала норковая шубка, кудри цвета полированного красного дерева прикрывал баскский берет. На одной руке пленницы болталась кожаная сумка. Бедняжка была так напугана, что Хэпберн чувствовал, как бешено пульсирует жилка на сжатом его железными пальцами тонком запястье.
Внезапно он осознал, что молча смотрит в синие глаза и удивляется невиданной длине и густоте прекрасных ресниц… и тогда чувство долга (сей вечный бич предков-квакеров!) вернуло его к действительности. Хэпберн слегка ослабил хватку — не дав, впрочем, при этом пленнице никаких шансов вырваться.
— Так-так… — Его сухой бесстрастный голос не выдал абсолютно никаких эмоций. — Это интересно. Кто вы и куда направляетесь?
Голос капитана звучал холодно и безжалостно. Пальцы его сжимали руку девушки, подобно стальному обручу. Пленница перестала сопротивляться, и страх ее явно возрос. Теперь она тряслась всем телом. Но все-таки Хэпберн восхитился ее отвагой, ибо она отвечала ему с видом весьма решительным и уверенным.
— Меня зовут Эдер… миссис Эдер. Я работаю у аббата Донегаля и сегодня задержалась допоздна. Конечно, всем известно о нелепом приказе не покидать дом, но мне просто нужно идти по делам. Я не собираюсь выполнять этот дурацкий приказ. И настаиваю на том, чтобы меня отпустили домой!
— Где вы живете?
— Это вас не касается! — выпалила пленница, яростно сверкнув глазами. — Если вам хочется, позовите аббата. Он подтвердит мои слова.
Марк Хэпберн выдвинул вперед тяжелый квадратный подбородок. Его глубоко посаженные глаза могли выдержать не мигая любой взгляд.
— Я сделаю это позже при необходимости, — сказал он. — Но сначала…
— Сначала я замерзну до смерти! — возмущенно воскликнула девушка.
— Но сначала скажите: что у вас в сумке?
— Личные бумаги аббата Донегаля. Я работаю с ними у себя дома.
— В таком случае дайте мне их посмотреть.
— Не дам! Вы не имеете права приказывать мне. Я прошу вас связаться с аббатом!
Не разжимая пальцев, Хэпберн резким движением свободной руки выхватил сумку.
— Не хочу быть грубым, — сказал он. — Но в настоящее время моя работа важнее вашей. Через час или даже раньше бумаги вернут вам. Лейтенант Джонсон проводит вас домой.
Капитан повел пленницу к автомобилям с твердым решением устроить небольшой разнос упомянутому лейтенанту Джонсону за то, что тот не выставил пост под окном. Марк Хэпберн чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Шедшая рядом девушка внесла первое настоящее смятение в его пуританскую жизнь: она казалась слишком прекрасной — и, согласно вере его далеких предков, являлась не чем иным, как орудием дьявола.
Пленница неохотно повиновалась: прошла десять, двенадцать, пятнадцать шагов. Потом вдруг стала упираться, пытаясь выдернуть руку из руки капитана.
— Пожалуйста, пожалуйста, ради Бога! Выслушайте меня!
Молодой человек остановился. Они стояли совершенно одни в снежной круговерти, хотя десять или двенадцать охранников окружали Башню Тернового Венца со всех сторон. В падающем из окна слабом желтом свете Марк Хэпберн увидел поднятое к нему по-колдовски прекрасное лицо.
Она улыбнулась, эта миссис Эдер, работающая у аббата Донегаля. Улыбнулась робкой жалобной улыбкой, которая в любой другой ситуации могла показаться проявлением утонченного, но, безусловно, невинного кокетства. Теперь же она свидетельствовала об отчаянной борьбе с подступающими к глазам слезами.
Несмотря на врожденную суровость, Марк Хэпберн почувствовал, как учащенно забилось его сердце.
«Возможно, некоторые мужчины восхищались этими губами, — подумалось ему, — мечтали об этой просительной улыбке… возможно, все отдали ради нее… »
Эта женщина казалась неожиданным откровением. Для Марка Хэпберна — подлинным открытием. К ирландцам он относился подозрительно. Поэтому до конца не верил в искренность Патрика Донегаля. Миссис Эдер окружало мистическое гало, которое всегда выдает, но одновременно и защищает людей кельтского происхождения. Он не верил в этот мистицизм, однако не мог противостоять его коварному обаянию. Мысль о том, чтобы причинить девушке боль, внушала ему отвращение. Он вдруг представил свою пленницу прекрасным беспомощным мотыльком, вынесенным свирепым порывом ветра из какой-нибудь зеленой лощины, где по-прежнему прячутся в кустах прелестные феи и цветет трилистник.
Внезапно воспоминание о «Зеленых лилиях» показалось ему приятным и далеко не постыдным. На некий волшебный миг миссис Эдер помогла капитану воскресить в душе давно забытые настроения. Здесь, посреди бушующей снежной стихии, в обществе очаровательной молодой женщины, вызывающей, впрочем, инстинктивное недоверие, как и все имеющее отношение к Риму…
Именно последняя мысль — о Риме — вернула молодого человека к действительности. Здесь крылся какой-то заговор.
— Я не прошу вас, я умоляю вернуть мне бумаги и отпустить домой. Я обещаю вам найти вас завтра — если вы скажете, где искать, — и ответить на все интересующие вас вопросы.
Хэпберн не взглянул на девушку. Тени предков-квакеров тесно окружили его со всех сторон. Он угрюмо выдвинул вперед тяжелую челюсть и хрипло произнес:
— Лейтенант Джонсон проводит вас домой и вернет сумку, как только я удостоверюсь в том, что содержимое ее таково, как вы утверждаете.
2
В залитой янтарным светом комнате, где старик с выпуклым мощным лбом лепил голову зловещего китайца, зазвонил один из семи телефонов. Скульптор отложил в сторону инструмент, которым работал в данный момент, и поднял трубку.
— Это номер Двенадцать, — раздался в трубке женский голос, — говорит с Восьмой базы. В соответствии с приказом мне удалось бежать из Башни Тернового Венца. К несчастью, выпрыгнув из окна, я попала в руки федерального агента — имя его мне неизвестно. Под охраной лейтенанта Джонсона я направилась по первому пришедшему мне в голову адресу, якобы домашнему. Машина ФБР ехала за мной. Сильный снегопад сыграл мне на руку. Я сумела оторваться от автомобиля преследователя. К сожалению, федеральному агенту удалось изъять у меня сумку с рукописью. Больше докладывать нечего. Остаюсь здесь в ожидании дальнейших указаний.
Скульптор положил трубку на место и вернулся к работе. Потом он дважды отвлекался от своего занятия — принимая один звонок из Калифорнии и один из Нью-Йорка. Старик не делал никаких записей. И не отвечал звонившим людям. Он просто занимался своим на первый взгляд бесконечным делом: постоянно сминал и смазывал то ухо, то надбровную дугу глиняной головы и спокойно вылепливал их снова.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
