четверть мили, и мы бы выехали из Коронадо.
ТВОЮ МАТЬ! Он включил свои красно-синие мигалки! Я делаю глубокий вдох и готовлюсь к предстоящей аварии. Патрульная машина начинает обходить меня слева так быстро, что я теряю ее из виду на долю секунды и колеблюсь. Мигалки сверкают рядом со мной, полицейская тачка разгоняется по направлению к Перро.
Я что, просто струсил? Все происходит так быстро, я на секунду замешкался. Хорошо, я все еще могу врезаться куда-нибудь, когда он подъедет к Перро. Он должен остановиться… верно? Я имею в виду, он бы не оставил без внимания горящие обломки в зеркале заднего вида, чтобы преследовать какой-то мусорящий грузовик… так ведь?
Я снова готовлюсь к удару. Раз, два, тр… Стоп! Он только что пролетел мимо Перро!!! Полицейский пролетает по дороге еще сотню метров, поворачивает и уезжает на север – со включенной сиреной и красно-синими стробоскопами. Он едет по вызову из Коронадо!
О боже! Интересно, его вызвали осмотреть кучу банок на дороге? Думаю, я только что намочил штаны. Никто не заметит. Я весь в поту, но дышу. Боги улыбаются нам. Мы вернулись в свой район.
Наш городок, Империал-Бич, называют причудливым маленьким прибрежным тупиком, официально известным как «самый юго-западный город в континентальной части Соединенных Штатов». Большое-мать-вашу-дело. Единственная его претензия на известность – это тот факт, что он, по сути, истинная Метамфетаминовая Столица Штатов. Мы с притворной нежностью называли его Венерический Пляж, где Мусор Встречается с Морем. Наши полицейские были клонами Барни Файфа[6], а байкеры, они же «Ангелы ада», – авторитетными фигурами.
Мы были дома и были свободны.
Глава 2. На старт… Внимание…
Слишком подготовленные
Я никогда не был бойскаутом. Мой папа говорил, что это лишь отнимет у меня время на то, чтобы помогать ему в его фирме по производству корпусов для аудиоколонок. Я лишь пару лет был каб-скаутом (бойскаутом младшей дружины) и сделал бы все что угодно, чтобы сыграть в Малой бейсбольной лиге, но как только мне исполнилось девять лет, моему отцу надоело, что я трачу свое время впустую. После школы и в выходные мы были на работе. Я зарабатывал десять центов в час, пока мне не исполнилось двенадцать лет, а потом получал вдвое больше, пока мне не исполнилось почти пятнадцать. Мне всегда платили «на мой счет» (виртуальный счет, на котором не было денег). Моя мама постоянно обновляла баланс в книге учета. Отец сам не мог заниматься такими вещами, и я не верю, что он доверил бы мне хранить деньги самому. Я проверял свой баланс каждую неделю, думая, что когда-нибудь увижу эти деньги. Я полагаю, что сама вера в то, что у меня где-то «на моем счету» были деньги, заставляла меня чувствовать себя довольно хорошо.
Однажды июньским днем, когда мне было около одиннадцати лет, я случайно разбил машину своего отца, развлекаясь со своим тогдашним лучшим другом Чарли Брауном. (Спойлер: он уже мертв. Героин. Но да, его действительно звали Чарли Браун[7]). В этот момент мой баланс в бухгалтерской книге упал с 94,30 доллара до минус 5,20 доллара. (Посчитайте сами. Это всего лишь около тысячи часов, которые я провел на работе в возрасте с девяти до одиннадцати лет. Мне пришлось отработать пятьдесят два часа, чтобы выйти в ноль.) У моего отца была любимая палка, которой он помешивал краску и смешивал смолу. За эти годы она приобрела твердое, толстое покрытие, состоящее из слоев засохших покрасочных материалов. То, что некогда было куском твердой древесины размером 1,5 на 45 см, теперь было круглым и имело диаметр с рукоятку бейсбольной биты. Не сказать, чтобы моя задница была совсем незнакома с этой палкой. Даже такие тривиальные проступки, как пренебрежение работой по дому или просьба о чем-то во второй раз, когда он уже сказал «нет», неизбежно приводили к одному или двум ударам. Тем не менее в тот день я подслушал, как моя мама говорила по телефону, со слезами умоляя отца успокоиться, прежде чем она поедет за ним, очевидно, боясь того, что он может со мной сделать. Когда разговор закончился, она сказала мне, что он пообещал не бить меня, но настоял, чтобы она взяла меня с собой якобы для хорошей взбучки.
Он ждал нас с той самой палкой в руке, когда мы подъехали. Мама встала между ним и мной и взмолилась:
– Джек! Ты обещал не бить его!
Он оттолкнул ее в сторону.
– Я собираюсь показать ему только небольшой пример того, что он на самом деле должен получить, – и с этими словами он продолжил обрабатывать мою задницу и заднюю поверхность моих ног, пока не устал настолько, что не мог продолжать.
Я не ходил в школу несколько дней, будучи не в состоянии пройти больше пары шагов; мои синие джинсы прилипали к покрытой ссадинами коже. О том, чтобы сидеть, не могло быть и речи. Мое тело было покрыто мозаикой фиолетовых, красных и черных переплетенных рубцов от верхней части моей задницы до задней части коленей. Было ли это достаточным наказанием? Мой отец так не считал. Он посадил меня на три месяца «под ограничение». Сейчас я знаю, что «ограничение» для многих детей переводится как «не кататься на велосипеде» или «не смотреть телевизор». Черт возьми, я бы убил за то, чтобы иметь велосипед или телевизор, от которых можно было бы отказаться. Моя семья была лишена такой роскоши с тех пор, как я себя помню. Нет. Ограничение, по версии моего отца, не было идеей забрать что-то у ребенка. Это была сделка из серии «все, что ты будешь делать этим летом – это работать на меня».
И это именно то, что я делал. Поскольку мне приходилось ездить с ним в его магазин и обратно, я оказался в ловушке; меня заставляли работать в те же часы, что и он. В то время как все, кого я знал, наслаждались свободой от школы, строили крепости, гонялись за кроликами или играли на пляже, я резал изоляционный материал, сортировал и упаковывал оборудование, собирал опилки и красил спинки корпусов. Он заговаривал со мной только для того, чтобы объяснить, что делать дальше. И так – десять часов в день, шесть дней в неделю. (К счастью, мама таскала меня в церковь по воскресеньям, несмотря на то, что отец был убежденным атеистом).
Он был мудаком во всех отношениях, но от него я узнал одну важную
