Читаем без скачивания Древний Рим. События. Люди. Идеи. - Сергей Утченко

Хищническая деятельность публиканов и ростовщиков разоряла целые страны, некогда цветущие, а жителей этих стран низводила на положение рабов, продаваемых в рабство за долги.

Такова была система, приводившая к хищнической эксплуатации завоеванных областей. Она никак не отвечала интересам господствующего класса в целом, но была следствием полной непригодности государственного аппарата республики к новым задачам и условиям. Если к этому добавить разложение органов полисной демократии (комиции, сенат и т. п.), изменения в составе господствующего класса (выдвижение римской денежной аристократии и муниципальной — а в дальнейшем и провинциальной — знати), то становится понятным, почему новые и набирающие силу социальные группировки настойчиво искали новых политических форм и новых методов борьбы. В бурных событиях первой половины I в. до н. э. постепенно стали вырисовываться реальные очертания этой новой политической формы, а также методов или путей ее достижения. Этой формой было единовластие, диктатура, средством ее достижения — армия. Так как проблема единовластия была выдвинута самим ходом исторических событий, самой логикой развития классовой борьбы, то теперь дело оставалось за одним: за таким политическим деятелем, который — сознательно или стихийно — учел бы эти требования эпохи и добился их осуществления. Такая историческая личность неизбежно — раньше или позже — должна была появиться. И действительно, история Рима в I в. до н. э. выдвигает целую галерею военных и политических деятелей, из которых одни более, другие менее успешно боролись за власть и за единоличное господство. Причем, как правило, наиболее реальной опорой и решающей силой в этой борьбе была армия, что и привело на деле к целому ряду военных конфликтов, к длительному периоду гражданских войн.

Очень часто этот период, т.е. гражданские войны I в. до н. э. и крах Римской республики, рассматривается как период социальной революции. Такова, во всяком случае, наиболее распространенная, пожалуй, даже господствующая точка зрения в западной историографии.

Впервые она была наиболее широко и основательно изложена в трудах М. И. Ростовцева. Его концепция становления Римской империи в общих чертах выглядит следующим образом. Во II в. до н. э. Рим — по мере развития экономики и социально–политических отношений — перестает быть крестьянским государством, руководимым земельной аристократией. Возникает влиятельное сословие городской буржуазии, которое постепенно начинает все более активно вмешиваться в вопросы управления Римской державой. В результате этих процессов традиционное правление аристократии, опиравшейся на крестьянское ополчение, вырождается в олигархию знатных и богатых фамилий. Но растет и революционная сила — новая римская армия, возникшая после так называемой реформы Мария, т.е. вооруженный пролетариат. Эта «пролетарская армия» и есть движущая сила гражданских войн I в. до н. э., ее вожди — Марий, Цезарь, Антоний и Октавиан — вожди революционного движения, а самый переход от республики к империи выглядит своеобразно понимаемой революцией.

Недаром в одной из своих более ранних работ Ростовцев сам признавался, что его концепция становления Римской империи навеяна «пережитыми событиями», т.е. событиями Великой Октябрьской революции, к которой он отнесся крайне враждебно (вплоть до превращения в белоэмигранта). Таким образом, автор отнюдь не скрывает определенного политического аспекта своей концепции.

Не менее определенно и последовательно мысль о переходе от республики к империи как о некоей революции проводится в известной работе Р. Сайма, которая даже и называется «Римская революция». Автор значительно меньше, нежели Ростовцев, интересуется чисто экономическими проблемами, он уделяет главное внимание социальной и политической истории. По существу весь отрезок римской истории с 60 г. до н. э. по 14 г. н. э. рассматривается им как эпоха революции. Сайм, как и его предшественник Ростовцев, считает Римское государство накануне гражданских войн государством олигархическим. Борьба за власть, богатство, славу развивалась в среде самого нобилитета, знатные фамилии определяли историю республики. Они то возвышались, то сходили на нет; состав правящей олигархии трансформировался с трансформацией самого Римского государства. Интересно отметить, что Сайм не признает Цезаря «революционером», а наоборот, «реалистом и оппортунистом», который был «более консервативен и в большей степени римлянин, чем обычно считают». Зато «наследник Цезаря», т.е. Октавиан, квалифицируется автором как революционный вождь, а передел земель италийских городов — как настоящий социальный переворот. Что касается характеристики власти Августа, то Сайм категорически возражает против попыток определения юридических основ этой власти, выдвигая из всех привилегий и полномочий принцепса на первый план лишь его авторитет, его престиж (auctoritas).

Из советских историков наиболее решительно против точки зрения Ростовцева — Сайма (ибо между взглядами этих двух историков нет принципиальных различий) выступил Н. А. Машкин. В своей известной монографии «Принципат Августа» он справедливо критикует буржуазных историков за то, что у них остается без определения самое понятие революции. Поэтому довольно часто всякий переворот, независимо от его целей и движущих сил, квалифицируется ими как революция. Такое понимание революции является механистическим и по существу даже реакционным.

С этими критическими замечаниями можно согласиться, однако они в значительной мере ослаблены тем, что сам Н. А. Машкин не дает, к сожалению, четкого определения понятия революции. По его мнению, революцией следует считать такой переворот, который вносит в жизнь «качественные изменения» и устанавливает «новые порядки». Поскольку ни Октавиан, ни его союзники не ставили своей задачей установление качественно нового социального строя, то переход к империи, очевидно, нельзя считать революцией. Однако дело едва ли в задачах, которые в данном случае ставились Октавианом или кем–либо из его «союзников».

Более того, остается совершенно неясным, почему и в какой степени субъективистские устремления тех или иных «вождей» движения могут служить критерием его революционности.

Следует отметить, что далеко не все советские историки античности разделяют точку зрения Н. А. Машкина. Например, А. Б. Ранович считает возникновение империи «общественным переворотом». Не очень определенно, но все же он намекает на революционный характер этого переворота. О революционном характере событий II—I вв. до н. э. говорит и С. И. Ковалев. Однако он подчеркивает, что эти события, это «мощное, сложное и длительное революционное движение не могло перерасти в революцию… Оно было подавлено и, в конечном счете, привело только к созданию военной диктатуры, к новой политической системе, известной под именем «империи».

Таким образом, относительно характера перехода от республики к империи существуют три различные точки зрения. Согласно одной из них (М. Ростовцев, Р. Сайм и др.), этот переход рассматривается безусловно как революция; согласно другой точке зрения (Н. А. Машкин), революция не менее безусловно отрицается. И, наконец, существует как бы «промежуточный» вывод (А. Б. Ранович, С. И. Ковалев), в соответствии с которым переход к империи является переворотом, даже революционным движением, однако не перерастающим и не способным перерасти в подлинную революцию.

Какая же из этих точек зрения представляется наиболее приемлемой? Обязателен ли выбор одной из них, или возможно еще какое–то иное решение вопроса?

Прежде всего — о правомерности понятия «социальная революция» применительно к событиям древней истории. Возможность такого применения, на наш взгляд, безусловна, хотя и требуется некоторое уточнение самого понятия.

Социальная революция знаменует переход от одной формации к другой, но вместе с тем вполне возможны, что подтверждается многочисленными примерами, социальные революции в пределах одной формации (Крестьянская война в Германии в XVI в., революция 1848 г. в ряде европейских стран и т. п.). Однако социальные революции — и в этом их главная и наиболее общая черта — приближают гибель старой формации, отживающего способа производства, сходящих с исторической арены классов и содействуют утверждению новой формации и нового способа производства. Причем эта историческая смена происходит, как правило, не в результате одновременного и однократного революционного акта, но как итог целой и иногда довольно длительной эпохи революционных взрывов и потрясений. Недаром Маркс говорил именно об «эпохе социальной революции».

Все социальные революции, независимо от своих конечных результатов, предполагают участие широких народных масс, которые выступают в качестве движущих сил революции. Тот общеизвестный факт, что во всех революциях прошлого политическая власть в конечном счете оказывалась не в руках народа, но господствующих классов, которые стремились использовать плоды и завоевания революции в своих интересах, говорит лишь о внутренней противоречивости всех тех революций, которые совершались ради защиты «собственности одного вида» против «собственности другого вида».