Читаем без скачивания Плотина против Тихого океана - Маргерит Дюрас

Там сидели трое почтовых служащих, несколько морских офицеров с пассажирками, младший Агости, который никогда не пропускал пароход, и, наконец, один за столиком, молодой, долгожданный, предполагаемый владелец лимузина.

Папаша Барт встал, медленно выбрался из-за кассы и двинулся навстречу матери. Он уже двадцать лет владел буфетом в Раме. Здесь он состарился и растолстел. Это был человек лет пятидесяти апоплексического вида, тучный, раздувшийся от перно. Несколько лет назад папаша Барт усыновил мальчика с равнины, который теперь делал за него всю работу, а в свободное время обмахивал его веером за стойкой, где тот пребывал в блаженном опьянении от очередного стакана перно, неподвижный, как Будда. В какое бы время дня вы ни застали папашу Барта, он всегда был весь в поту, а рядом стоял недопитый стакан перно. Он поднимался с места только затем, чтобы встретить клиентов. Больше папаша Барт не делал ничего. Он приближался к ним с медлительностью морского чудища, выброшенного на сушу, почти не отрывая ног от пола, настолько мешал ему небывалый по величине живот — настоящий винный бочонок. Спиртное было сутью его жизни. Он зарабатывал контрабандой и был богат. Покупатели приезжали к нему издалека, чуть ли не с северных плантаций. У него не было ни детей, ни семьи, однако деньгами своими он весьма дорожил и никогда не давал в долг или требовал такие большие проценты, что никто на равнине просто не решался к нему обратиться. Чего он и добивался, убежденный, что деньги, отданные на равнину, это деньги погибшие. Вместе с тем он был единственным белым человеком на равнине, про которого можно было сказать, что он равнину любит. Он действительно обрел здесь средства для жизни, равно как и ее смысл: перно. Говорили, что он добр, потому что усыновил ребенка. А что ребенок обмахивает его веером — так уж лучше обмахивать папашу Барта, считали все, чем под палящим солнцем пасти буйволов на равнине. Этот благородный поступок и репутация, которую он снискал папаше Барту, развязывали ему руки, позволяя спокойно заниматься контрабандой. И, конечно, в немалой степени способствовали тому, что колониальные власти наградили его орденом Почетного легиона за то, что он в течение двадцати лет бессменно содержал буфет в Раме, неусыпно поддерживая престиж Франции на «далеком рубеже».

— Как поживаете? — спросил у матери папаша Барт, пожимая ей руку.

— Хорошо, хорошо, — сказала мать, не желая распространяться на эту тему.

— Ну и шикарные же у вас клиенты, черт побери, — сказал Жозеф. — Такой лимузин…

— Это парень с северных каучуковых плантаций. Они там живут получше, чем мы.

— Ну, вам-то жаловаться не на что, — сказала мать. — Три парохода в неделю — это недурно. Да еще перно…

— Зато большой риск, они теперь раз в неделю ко мне заявляются. Очень большой риск, каждую неделю нервы мотают.

— Покажите нам этого северного плантатора, — попросила мать.

— Вон он, в углу, рядом с Агости. Только что из Парижа.

Они уже увидели его. Он сидел за столиком один. Это был молодой человек лет двадцати пяти, в легком тюсоровом костюме. На столе лежала такая же шляпа. Он отхлебнул перно, и они заметили у него на пальце великолепный брильянт, на который мать уставилась в полном изумлении.

— Потрясная у него тачка, застрелиться можно, — сказал Жозеф и добавил: — А в остальном натуральная обезьяна.

Брильянт был огромный, тюсоровый костюм — великолепного покроя. У Жозефа никогда в жизни не было тюсорового костюма. Шляпа как из кинофильма: такую шляпу герой небрежно надевает на голову, прежде чем сесть в автомобиль и отправиться в Лоншан[2], чтобы спустить там половину своего состояния от тоски по любимой женщине. Но собой он и впрямь хорош не был. Узкие плечи, короткие руки, рост явно ниже среднего. Маленькие кисти рук были ухоженные, тонкие, довольно красивые. А брильянт придавал им какую-то царственность с некоторыми признаками вырождения. Он был плантатор, молодой и одинокий. Он смотрел на Сюзанну. Мать увидела, что он смотрит на нее. Она взглянула на дочь. При электрическом свете веснушки ее были не так заметны, как днем на солнце. Она была бесспорно красива, с блестящими высокомерными глазами, молода, почти подросток, но не застенчива.

— Что у тебя за похоронный вид? — спросила мать. — Неужели ты не можешь хоть раз в жизни быть приветливой?

Сюзанна улыбнулась плантатору. Отыграли две длинные пластинки — фокстрот и танго. Когда поставили третью, опять фокстрот, плантатор поднялся, чтобы пригласить Сюзанну. Стоя он выглядел совсем нескладным. Пока он шел к Сюзанне, все смотрели на его брильянт: папаша Барт, Агости, мать, Сюзанна. Пассажиры не смотрели, они видали и получше, не смотрел и Жозеф, потому что Жозеф смотрел только на автомобили. Но все обитатели равнины смотрели. Надо сказать, что этот брильянт, о котором его простоватый владелец и не думал, один стоил примерно столько же, сколько все концессии равнины вместе взятые.

— Вы позволите, мадам? — спросил плантатор, поклонившись сначала матери.

Мать сказала: «Ну, конечно, пожалуйста», — и покраснела. На площадке офицеры уже танцевали с пассажирками. Младший Агости танцевал с женой таможенника.

Северный плантатор танцевал неплохо. Он танцевал медленно, подчеркнуто правильно, желая, вероятно, продемонстрировать Сюзанне все, на что он способен.

— Мне бы хотелось познакомиться с вашей матушкой. Это возможно?

— Конечно, — ответила Сюзанна.

— Вы живете в этих краях?

— Да, мы местные. Это ваша машина внизу?

— Можете представить меня как мсье Чжо?

— Откуда она? Она просто бесподобна!

— Вы очень любите машины? — с улыбкой спросил мсье Чжо.

Голос его был не похож на голос плантатора или охотника. Он был какой-то нездешний — мягкий и изысканный.

— Очень, — сказала Сюзанна. — Здесь машин нет, вернее есть — только открытые.

— Такой красивой девушке, как вы, должно быть скучно на равнине… — тихо сказал мсье Чжо почти на ухо Сюзанне.

Однажды вечером, месяца два назад, младший Агости утащил ее из буфета, когда там играли «Рамону», и в порту сказал ей, что она красивая, а потом поцеловал. В другой раз, через месяц, офицер с парохода предложил показать ей судно, и, как только они поднялись на борт, затащил ее в каюту первого класса и сказал, что она красивая, а потом поцеловал. Она позволила ему только это. Теперь ей в третий раз говорили, что она красивая.

— А как она называется? — спросила Сюзанна.

— «Морис Леон Болле». Моя любимая марка. Если хотите, можем покататься. Не забудьте представить меня вашей матушке.

— Сколько в ней лошадиных сил?

— Кажется, двадцать четыре, — ответил мсье Чжо.

— И сколько же стоит такой «Морис Леон Болле»?

— Это специальная модель, сделанная в Париже на заказ. Мне она обошлась в пятьдесят тысяч франков.

Их «ситроен» стоил четыре тысячи, и мать выплачивала их четыре года.

— Да это же безумные деньги! — сказала Сюзанна.

Мсье Чжо смотрел на ее волосы и придвигался все ближе и ближе, время от времени переводя взор на ее опущенные глаза, потом на губы.

— Будь у нас такая машина, мы бы не сидели на месте, ездили бы в Рам каждый вечер, чтобы не скучать. Да и не только в Рам, куда угодно.

— Не в деньгах счастье, — задумчиво изрек мсье Чжо. — Если вы думаете, что богатство делает человека счастливым, то вы ошибаетесь.

Мать всегда говорила: «Счастье только в богатстве. Кто не умеет найти в богатстве счастье, тот просто дурак». И добавляла: «Надо, конечно, постараться не поглупеть, когда разбогатеешь». Жозеф был еще категоричнее, чем мать: конечно, счастье в богатстве, какие могут быть вопросы? Да одного лимузина мсье Чжо вполне хватило бы Жозефу для полного счастья.

— Не знаю, — сказала Сюзанна. — Мне кажется, мы бы уж как-нибудь сумели стать счастливыми, будь мы богаты.

— Вы так молоды! — прошептал он. — Ах, вам этого не понять!

— Потому я и сумела бы, что я молода, — сказала Сюзанна. — Просто вы слишком богаты.

Мсье Чжо теперь крепко прижимал ее к себе. Когда фокстрот кончился, он огорчился.

— Как жаль, что танец так быстро кончился…

— Позволь представить тебе мсье Чжо, — сказала Сюзанна матери.

Мать встала и улыбнулась, приветствуя мсье Чжо. Поэтому Жозеф не встал и не улыбнулся.

— Присядьте за наш столик, — сказала мать. — Выпейте с нами.

Он сел рядом с Жозефом.

— Разрешите тогда мне угостить вас, — сказал он и повернулся к папаше Барту. — Шампанского, и похолоднее! — потребовал он. — С тех пор, как я уехал из Парижа, мне еще ни разу не удавалось выпить хорошего шампанского.

— У нас оно всегда бывает, когда приходит пароход, — сказал папаша Барт. — Попробуйте, останетесь довольны.

Мсье Чжо улыбался во весь рот, сверкая красивыми зубами. Жозеф уставился на его зубы, словно это было единственное, что его интересовало в мсье Чжо. Ему явно было досадно: у него у самого зубы совсем развалились, и не на что было привести их в порядок. Столько всего надо было привести в порядок, поважнее, чем зубы, что он порой сомневался, дойдет ли до зубов вообще когда-нибудь дело.