Кошка на сей раз вопреки прозвищу отнюдь не желала гулять сама по себе. В свои двадцать семь она однажды сходила замуж, побыла там пару лет и ушла обратно, как говорят художники слова, на вольные в личном плане хлеба. Но совсем вольные хлеба её не прельщали, они родились скверно, их следовало сеять, удобрять, поливать, жать, молотить — что там ещё с хлебами делают? — а Кошка, хорошо зная французскую речь, больше ничего в жизни не умела. Но на языке королевы Марго она говорила часов пять-шесть в сутки, восемь — спала, два часа — на еду и макияж, ещё два — на общение с родителями, которые были довольны профессией и заработками Кошки, но отнюдь не её бытом. Итак, складываем: шесть плюс восемь плюс два плюс два. Равняется восемнадцати. Двадцать четыре минус восемнадцать — остаётся шесть. Как занять шесть часов интересной женщине, незамужней, в меру умной, в меру требовательной, пьяных компаний и алкогольных напитков не уважающей? Думаете, легко? Думаете, возможностей навалом? Ошибаетесь!..
Волей-неволей и появляются Стасики…
Хотя Стасик — совсем не худший вариант.
Можно даже сказать, что он по-своему любил Кошку: привык к ней, притёрся за три с лишним месяца развития романа. Сразу оговоримся, что три месяца для Стасика — срок фантастический, он естественно предполагает именно привыкание и притирание, а Стасик в своих романах с «каштанками» не позволял себе ни того, ни другого. У него имелись мамуля и Ксюха, это был тыл, прочный и надёжный, и легкомысленно предавать его, далеко отрываться от него ради сомнительных военных побед Стасик не желал. Коли уж мы заговорили языком штабов и ставок, то Стасик из всех военных действий предпочитал или активную разведку (прокрались, проползли, захватили, разговорили, забыли), или лихие кавалерийские наскоки (налетели, окружили, закрутили, завоевали, протрубили победу, ушли в тыл). С Кошкой почему-то получилось иначе. Скажем так: взяв высоту, Стасик терпеливо удерживал её вот уже три месяца и не выказывал желания сдать её… кому?.. предполагаемому противнику.
И поскольку дело перешло в привычку, как уже отмечено, то добавим ещё красочку к характеру Стасика: не любил он менять привычек. Приобретать новые тоже не терпел, верно, но коли уж так случилось…
Кстати, почему так случилось, Стасик не мог объяснить ни себе, ни Кошке, которая тоже время от времени интересовалась загадочной природой чувств Стасика. То ли бдительность потерял, то ли французский фильм был удачным, то ли тогдашний май теплом радовал, но случилось — и всё. И не станем в том копаться, ловить рыбку в мутной водичке предположений. Примем как данность. Тем более, нам важно не то, почему Стасик прикипел нежным актёрским сердцем к домашней натуре Кошки, а почему он с ней вчера поругался.
А поругался он с ней опять-таки из-за глупых женских претензий. Времени было в обрез. Ленка дала ключ до пяти, а в пунктуальности Ленке не откажешь: ровно в пять Стасик должен был выметаться из квартиры и опустить золотой ключик в почтовый ящик на двери. В пять пятнадцать — четверть часа форы! — Ленка достанет его из ящика, сорок пять минут на сборы-хлопоты, а в восемнадцать ноль-ноль — в театр. Ленка горела в том же очаге культуры, что и Стасик, играла деловых женщин средних лет.
Но о Ленке впоследствии…
Так вот, Стасик встретил Кошку у метро «Аэропорт» где-то около трёх, и на всё про всё у них оставалось меньше двух часов. И Кошка, узнав сие, вместо того чтобы срочно пасть в объятия любимого мужчины, начала нудно и долго выяснять отношения.
Стенограммы беседы, естественно, не велось, но примерный смысл её Стасик легко восстановил, подруливая к бензоколонке напротив Андрониковского монастыря, отдавая бензодаме кровную десятку и наблюдая, как дрожит, переливаясь, воздух на выходе из заправочного пистолета. Очень, знаете, хорошо вспоминаются разные личные пертурбации, когда глядишь на это призрачное дрожание, на эти игры рефракции, на эти приятные эффекты из школьного курса оптики…
Кошка говорила примерно так:
— Я устала, Стасик.
А Стасик, нервничая и поглядывая на часы, соответственно спрашивал:
— От чего это, интересно знать, ты устала?
А Кошке на быстротекущее время было плевать. Кошка, не будучи ни актрисой, ни даже диктором на радио, тем не менее играла в тот момент роль «соблазнённой и покинутой» — был, помнится, такой заграничный фильм, который, не исключено, Кошка и переводила.
Эффект театральной игры в реальной жизни, вне сцены, известен давно. О нём писал непризнанный гений Николай Евреинов в трёхтомном труде под названием «Театр для себя». Стасик сей труд осилил и немало из него почерпнул.
Не для театра, но для себя.
И он легко понимал, например, что стоит за такой репликой Кошки:
— Я устала ждать, Стасик. Устала постоянно смотреть на часы, на телефон, по которому ты не звонишь, на дорогу, по которой ты не едешь. Устала…
Красиво сказано, отметил Стасик, но весьма банально. Стоило снизить пафос.
— Во-первых, я постоянно звоню. Во-вторых, я регулярно приезжаю. В-третьих, ты знаешь, в каком сумасшедшем темпе я живу.
Разговор этот в общем-то возникал не впервые и в сути своей успел надоесть Стасику. Если честно, он даже подумывал про себя: а не пора ли финишировать? Но — великая сила привычки!
И уж больно хороша была Кошка: всем удалась!
Поэтому он стерпел и такое:
— Если я тебе мешаю, скажи. Я пойму.
— Мне нечего тебе говорить, — сквозь зубы, уже взвиваясь, однако, и паря под потолком, ответил Стасик. — Ты всё преотлично знаешь.
Он понял, что напрасно беспокоил Ленку, и, хотя подобные — целомудренные! — визиты сюда бывали и раньше, и с Кошкой и без Кошки, в тот вечер его почему-то всё раздражало: и Кошкин высокий «штиль», и собственное долготерпение, и необходимость постоянной спешки, гонки, бешеной суеты. Он иногда чувствовал себя каскадёром, которому необходимо за считанные секунды — один дубль, три камеры включены! — зажечь фейерверк сумасшедших трюков и желательно остаться целым и невредимым. Или, как минимум, живым. Да, его бытие вполне можно считать формой каскадерства: Наталья, Ксюха, Кошка, Ленка и её квартирные подаяния, театр, кино, телевидение, левая концертная халтурка — действительно, выжить бы!
Но терпения ему не занимать стать.
Хотя бы в том разговоре с Кошкой: будь на её месте Наталья, мамуля его родная, которая простит, поймёт и опять простит — у неё просто выхода другого нет! — он бы сорвался на истерику, на тяжёлую мужскую истерику, скупую на термины, но мощную по силе — эдак киловатт на сорок. Но Кошка не мамуля. Кошку он берёг, и, даже действительно вживаясь в состояние тихой ненависти к собеседнице, в состояние, пограничное с истерией — так он сам считал! — Стасик не давал страстям выхода, терпел, терпел, терпел…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
