class="p1">А как быть человеку, если осколок попадает в живот? Или отрезает ногу так, что артерия остается залеплена глиной? А если человека насквозь пробила отбитая взрывом гранаты ветка абрикоса? И занозы не в коже, нет, а в бесконечных слизистых, и они не могут быть обнаружены рентгеном.
Раненые кричат. Кричат, хватая горстями комья коричневой земли. Кто-то тяжело дышит, кто-то смотрит в низкое небо, а глаза его сварились вкрутую от близкого разрыва. Кто-то пытается привязать грязной тряпкой оторванную кисть.
И сотни криков сливаются в единый вопль: «Где же ты, Господи!»
Вместо Господа и ангелов Его по краю заснеженного поля шли солдаты с красно-черными нашивками на рукавах. Визитки Яроша они не раскидывали, нет. Просто разливали бензин на раненых, потом поджигали их. Впрочем, не все. Некоторые просто ржали на судорогами горящих. Некоторые же плясали вокруг человеческих костров и орали:
– ПУТИН – ХУЙЛО-О-О-О-О-О!!! Ла-ла-ла…
Вот и всё.
Когда-то по этому полю, как и по другим полям бескрайней России, шли солдаты в другой форме, цвета фельдграу, чаще всего они не жалели патроны. Потому что бензин был дорог, патрон дешевле. Этим, которые были одеты во «флору», бензина было не жалко. Волонтеры, за которыми прятались заокеанские партнеры, на бензин не жалели гривен. Ведь это уже не Россия, не Советский Союз. Здесь незалэжна Украина – территория свободы. Хочешь – жги людей. Хочешь – вырывай им зубы.
Боцману и Хохлу повезло. Их все-таки не заметили.
Первым в себя пришел Боцман. Хохол, как ни странно, похрапывал. Абрикосовая веточка над его лицом мелко дрожала.
– Эй! – Боцман ткнул Хохла локтем под ребра. Тот не пошевелился. – Эй! Эй!
Было темно, очень темно. По горизонту раздавалась стрельба, ухала артиллерия и минометы. Пахло шашлыком. Без лука. Но даже в этой темноте Боцман разглядел, как голова Хохла повернулась в одну, потом в другую сторону. Открылись глаза, и взгляд его был безумен.
– Су-у-ука-а-а, – протянул он.
– Хохол, Хохол, это же я! – шепотом ответил Боцман и неожиданно для самого себя легко ударил Хохла по щеке.
В течение нескольких секунд Хохол пришел в себя. Это было завораживающее зрелище: словно кто-то прогревал мозг, включал передачи, и с каждым включением взгляд становился все осмысленнее и осмысленнее. Процесс перезагрузки закончился тем же паролем:
– Сука.
Сухой ком в горле колом встал на уровне кадыка. Хохол зачерпнул грязный снег и отправил его в рот. С трудом прожевал, проглотил, закашлялся в рукав.
– Укропы далеко?
– Я знаю? – по-одесски ответил Боцман.
Нацисты были недалеко, конечно. Надо было ползти. В каком направлении? Какая разница, лишь бы подальше от этого дерьма.
Они и поползли по канаве, по трупам и черно-красной жиже, перемежаемой островками белого снега, почему-то не утонувшего в грязи.
Мокрые и грязные, они ползли, время от времени падая в лужи, хлебая ледяной рассол снега, чернозема, жужелки и мергеля. И сплевывали щепки простреленных деревьев.
А когда начало светать, зеленка закончилась, они начали выползать на дорогу, которая пересекала поле. Ну, как дорогу… Обычную грунтовку, ковылявшую по местным полям к птицефабрике.
Первое, что услышали осужденные:
– Руки в гору, вы кто такие?
Руки в гору поднять не удалось, пришлось сразу лечь «звездой», как при обысках, когда тебя мордой в пол, а не к стене.
– Граждане начальники, – сдавленно сказал Боцман. – Мы мирные зэки, ничего плохого не сделали, а шо сделали, так за то отсидели…
Перед носом Боцмана внезапно появился носок армейского ботинка.
– Помолчи, а? – посоветовал «гражданину осужденному» голос.
Женский голос.
Между лопатками Боцман почувствовал дискомфорт. Скорее всего, это был ствол.
– Вы кто? – прозвучал голос.
– А вы? – сдавленно ответил Боцман, нюхая мокрый снег. Хохол молчал.
– На вопрос отвечай.
– Осужденный Сидельников, статья сто восемьдесят шестая, часть пятая! – как смог крикнул Боцман сквозь снег, забивавший рот.
– Это чего? – поинтересовался голос.
– Грабеж организованной группой. Тринадцать лет, – сипло вмешался Хохол.
– А ты за что?
– За решетку… – и ботинок надавил ему на шею.
– Ты свои блатные привычки брось, отвечай как полагается. Пуля в полуметре от тебя.
– Так бы и сказал, – вздохнул Хохол. – Осужденный Хохлов. Сто пятнадцатая, часть первая. Пятнадцать. Убийство двух или более лиц.
– Более?
– Троих порезал в камере. Двое сразу на глушняк, третий в лазарете сдох.
– Прям диверс, – хохотнул тот, кто давил стволом в затылок. – За шо ты их?
– За честь…
– Девичью?
– Да пошел ты.
– Уважаю, – согласился голос. – Рюрик, и шо с ними делать?
Хлопнула мина. Ни Хохол, ни Боцман не услышали ее шелестящего звука, а вот ребята в белых маскхалатах упали на грязно-белую землю за пару секунд до разрыва. У каждого свой жизненный опыт, чего уж. Потом ударила вторая, третья: начался интенсивный обстрел.
Укропы шмаляли, видимо, наугад. Просто в сторону предполагаемого противника. Поэтому мины беспорядочно падали на краю поля, рядом с дорогой, метрах в ста от разведчиков и зэков.
– Уходим, – коротко ответил Рюрик хриплым голосом.
– А этих?
– С собой, – без промедления ответил Рюрик.
Подгоняемые прикладами и пинками зэки бежали в сторону полуразрушенных домов. Длинная улица была разрушена всего за несколько дней. В ином доме вылетели окна, в другом снесло близким разрывом стену, дом накренился. В третьем, на вишне, висела собака, вернее, то, что от нее осталось. Запах гари низко стелился над мокрой землей, в которой увязали коры зэков. Ни украинские минометчики, ни польские снайперы, ни американские инструкторы не заметили странную группу из пяти человек – двух в черной униформе, трех в грязно-белых камуфляжах. Видимо, смотрели в другую сторону, туда, где рвались мины. И куда через несколько секунд прилетел пакет «града».
А еще через несколько секунд группа Рюрика, перемахнув через криво упавший забор из профнастила, заскочила в один из разбитых домов.
– До утра здесь будем кантоваться, – сказал Рюрик и снял каску, потом белую, в пятнах балаклаву.
– Ты баба, что ли? – изумился Боцман, когда увидел лицо Рюрика. – Сто лет бабу не видел…
Рюрик сплюнула – это была все же она – и ответила простуженным голосом:
– А я зэков вообще никогда не видела! Белоснежка! Кухню проверь!
– Уже, товарищ сержант!
Рядовой с позывным «Белоснежка» шерстил кухню. И думал, что люди – странные животные. Вот война, вот эвакуация, вот снаряд в садочек. Телевизоры с собой в тыл тащат, меблю всякую, а вот чай с сахаром оставили. А ведь в чистом поле или разбитом городе пачка чая ценнее всякого телевизора.
– Чому Белоснежка? – осторожно спросил Хохол, немало подивившись странному для блатарей погонялу.
– Так получилось, – улыбнулся Белоснежка. – Тебя напрягает?
– А не западло?
– Западло укропом быть. А мы в
